Жизнь нас поимеет

Молодые ветра

На выходные я отправился к Че — в Саратовскую область, в тихую провинциальную деревню Чардым, где могучая Волга величаво катит свои воды. Там, вдали от городской суеты, надеялся обрести ответы на вопросы, терзавшие душу.

Когда-то всё казалось простым, как течение тихой реки: семья, работа, мелкие тревоги. Я шел по накатанной и даже не думал, что рельсы вдруг оборвутся. Грянула мобилизация. Верил, что закрываю грудью дом, Родину, саму возможность завтрашнего дня.

Но вот я вернулся, тот же город, те же лица — а всё чужое, их переставили на шахматной доске в другой комбинации. Каждый живёт маленькой надеждой, как свечой в ладонях, согревая лишь собственные пальцы. Им не до того, что творится там, за линией горизонта, где моя память всё ещё держит оборону.

Брёл по знакомым улицам и поймал себя на мысли: дорога продолжает бежать вперёд, а я остался на её зыбкой обочине — словно щенок, которого вывезли за город и забыли. В ушах стучит огромное молчание, и только редкие машины истории шуршат мимо, поднимая пыль воспоминаний. Наверное, нужно снова научиться ходить — не строевым шагом, а тихим, человеческим, услышать голос родных, не голос залпа. Но пока слышен только ветер, который разносит запах гари и никуда не пускает память. Она — мой единственный документ о том, что я всё ещё жив.

Невидимая нить тянула к утраченной безмятежности, к времени, когда жизнь казалась бесконечным праздником.

Не ведая точной дороги, я ступил на тропинку, затерянную между ветхими строениями. Колея, выкатанная временем, вела сквозь безмятежность сельского быта. Из дворов доносился собачий лай, вплетаясь в симфонию деревенской жизни. Я вдыхал первозданный аромат земли.

В этой лишённой изысков простоте открывалась редкая гармония человека и природы, давно утратившая себя в лабиринтах цивилизации.

— Кого ж ты ищешь, молодец? — раздался за спиной скрипучий голос.

Обернувшись, я увидел старушку лет семидесяти с добрым, но лукавым прищуром.

— Товарища своего, Андрея Хренова.

— Ах, Хренова? Это ж Чекуль… Ежели не помер, дом у него крайний к реке, там нынче под затопило, ходи аккуратней.

Я, молча кивнув, зашагал в указанном направлении. Дом оказался перекошенный, наполовину завалился набок. Двор по щиколотку в воде. Забор, если эту груду досок вообще можно так назвать, держался на честном слове. Не решаясь войти, окликнул в сторону дома.

— Андрей!

В ответ — тишина. Позвал ещё раз, потом ещё. Неужто старуха говорила правду?

— Чего раскричался, Милитарист?

Я обернулся. В инвалидной коляске, закутанный махровым пледом, в старом бушлате и шапке набекрень сидел Че. На лице сияла широкая, почти детская улыбка.

— Ну, что замер? Подходи, обними товарища!

Я медленно шагнул вперёд, обняв его.

— Как ты, человек из Чардыма?

Че улыбнулся ещё шире.

— Как видишь, целый, только толку от этого мало… Но я не жалуюсь. Жизнь — не в том, как тело умеет шагать, а в том, как душа учится летать. А ты как?

— Да я как?! Живу в странном сне, из которого не удаётся проснуться. Тянешься к свету, а выясняется, что это не сон.

— Что мы тут? Проходи, чувствуй себя как дома, только ноги не промочи.

Дверь, щербатая, сколоченная наспех из кривых досок, едва держалась на петлях. Несмотря на облезлый фасад, внутри царили порядок и тепло. Посреди комнаты дышала жаром старая, но крепкая печь, прогревая до самых костей. Каждая вещь лежала на своём месте. Хозяин вложил душу в этот уклад, превратив ветхое строение в островок гармонии посреди внешней разрухи.

— Андрей, а где твоя матушка?

— Давно в городе. Живёт с мужчиной.

— Как же ты справляешься?

— Как видишь. Она навещает меня, звала к себе, но я не хочу осложнять её жизнь. Даже в её возрасте можно начать заново.

— А ты начал? — спросил я, стараясь придать голосу непринуждённость.

Андрей без слов подкатился к очагу, достал из голбца пакет пряников. Движения его были неспешны. Когда он заговорил, его голос был полон глухой внутренней боли.

— Такие радости для меня оборачиваются печалью.

— Почему? Не одиноко здесь?

Он протянул мне пряник, шершавые пальцы едва коснулись моей ладони.

— Уединение дарит слишком много мыслей, в их тесноте чужая радость лишь подчёркивает собственную несостоятельность.

Он поставил чайник на разгорающийся таганок.

— Хватит обо мне. Жив — и ладно. Ты какими судьбами?

— Сам не знаю. Врачи, расследование, пачка объяснительных — и тишина.

Раскладывая чашки, он резюмировал мои слова.

— Система даёт сбой, тянут время. Как только шум уляжется, концов не сыщешь, всё сотрёт инерция.

Я кивнул, взглянув на коляску.

— А тебе помогли?

Брови его приподнялись, в голосе смешались ирония и горечь.

— Помогли? Откупились! Долгие месяцы реабилитации, три миллиона страховки. И вот, — кивок на шкаф, где в коробке лежит орден Мужества.

— Извини, меня вызывали по нашему выходу, — говорил он, разливая заварку. — Сам видишь, приехать тяжело.

У меня защемило сердце.

— Ничего, понимаю.

— Ну так что, Добрыня, всё-таки какими судьбами?

Я вздохнул и отвернулся к окну.

— Потерял себя. Вернулся — всё кувырком. Жена ушла, дети — по выходным. Каждый на своём, мрак, суета, и вокруг никому нет дела до войны. Смысл погубленных жизней парней? Вот и приехал… Вместе многое прошли.

Повисла тишина сближения. Он разлил кипяток, пар окружил теплом. Пригубив чай, Андрей протяжно выдохнул, наслаждаясь моментом.

— Им не то чтобы плевать. Они не пережили того, что мы. Для них война — картинка на экране, шоу. А для нас — жизнь. Пока стреляют не под их окнами, им не понять.

Я хотел согласиться, но он продолжал.

— Слышал, Кензо вписался в новые реалии.

— Вписался? Он сильно изменился. Раньше в нём был стержень. Помнишь его глаза? Живой огонь сменила покорность, и всё за блеск дорогих побрякушек.

— А знаешь, Добрынь, посмотри на это спокойней. Тогда тревоги перестанут командовать тобой. Мы давно стали приживальщиками современных идей. Постоянный поиск, где пожрать послаще, где поспать почаще, мечемся, как меченые, ищем, где ветер дует, и смеёмся до тех пор, пока никто не умер.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается протест — получается, каждый спасает лишь себя, телелозунги звенят пустым фарсом, а великое «мы» рассыпается в шорохе частных интересов, — но тут же успокоился. Тишину нарушало потрескивание таганка.