Страница 10 из 17
Смысл прожитых лет
Кресло-кровать, два стула и журнальный столик. На вешалке висел китель, рядом — рубашка и брюки. Старый телевизор гудел фоном. На подоконнике фотография детей. Из кухни звенела посуда, тянуло запахом жареных яиц. В дверях появился Кензо.
— Хватит киснуть, Добрынь, давай перекусим.
Я молча кивнул. Кензо придвинул журнальный столик, поставил на него сковороду с яичницей, вилки, сел рядом. Поймав взглядом экран, улыбнулся бегущей картинке.
— О, Серёжа Лазарев! Сейчас погромче сделаю.
— В стране война, — вздохнул я, — а по телевизору… Тьфу!
— А что, по-твоему, должны показывать?
— Тех, кто шагнул в вечность. Бойцов погибших за детей в Беслане. Их должны показывать в школах и по телевидению.
Кензо опустил пульт.
*
Дождевые капли, будто слёзы, скатывались по окну, размывая огни ночного города. Внутри всё сжималось от глухой, ноющей усталости. «Не этого я хотела. Кто бы знал, как я устала!»
Взгляд упал на семейную фотографию из другой жизни. «И от него никакой помощи. Приехал пару раз: «Любите, жалуйте».
Телефон завибрировал. На экране вспыхнуло сообщение: «Весь день думал о тебе. Жду встречи».
Вера улыбнулась. Мысли поменяли характер. «Кирилл не такой. Заботливый, порядочный, хорошая работа».
В груди колыхнулась хрупкая надежда, как пламя свечи на ветру, но тут же утонула в тяжести проблем. «Что же делать? Как сказать Добрыне, что я больше не могу! Пусть видит детей, но с меня довольно».
За окном дождь усилился, вторя её немой боли. Вера смотрела на спящих детей, свет ночника бережно обрисовывал их лица. «Ульяна поймёт, чуткое дитя. А вот Сашка — там ветер в голове. Как ему объяснить?»
Она вздохнула и уставилась в потолок. «И как нам жить дальше? Наверное, лучше, если он съедет. Детей-то он не выгонит из квартиры?»
Представить разговор с Добрыней было невыносимо. «Попробуй ему слово сказать, начнёт поучать своей правотой».
К горлу подступила горькая обида. «Сиди, жди целыми днями, существуешь и дрожишь от каждого звонка. Я хрупкая натура, меня любить надо…»
Вера смотрела на дождь, каждая капля казалась осколком былого счастья. «Как же так вышло? Почему мы утратили связывавшую нас нить?»
Светлое начало, полное надежд: рождение детей, совместные планы, стремления, а потом эта война. Непонимание происходящего. «Какой смысл в такой жизни? Одно сплошное разочарование!»
Телефон мягко завибрировал, напоминая о себе сообщением от Кирилла: «Не молчи, ты терзаешь меня. Я очень скучаю и жду выходных».
Вера задумалась, погруженная в раздумья. «Вот она, жизнь, — яркая, живая, полная эмоций, которых так не хватает. Мне хорошо с ним, зачем желать большего?»
Быть может, счастье — не в погоне за глобальными ответами, а в простых радостях момента, в предвкушении встречи, в пульсирующей жизни здесь и сейчас.
Склонившись над спящими детьми, она всматривалась в их безмятежные лица. Лунный свет, просачиваясь сквозь занавески, тонкими узорами ложился на детские щёки. Из груди вырвался тихий, едва уловимый всхлип. Боясь разбудить детей, она прижала ладонь к губам. Беззвучный плач сливался с каплями дождя за окном, который, казалось, подпевал невысказанной боли.
Она не понимала, чем вызваны слёзы — страхом перед неизвестностью или горькой тоской по уходящему прошлому. Решение принято, но в глубине души застыла неистребимая тревога. «Добрыня навсегда останется отцом для детей, никто и никогда не сможет его заменить».
Смахнув остатки слёз тыльной стороной ладони, Вера наклонилась к дочери. Лёгкое, почти невесомое прикосновение губ к макушке — безмолвная просьба о прощении и благословение на новую жизнь. Затем, ступая бесшумно по ковру, она подошла к кровати сына. Его щека, тёплая от детских снов, на мгновение согрела её губы. Несколько секунд Вера стояла, вглядываясь в сонные черты мальчика, словно пытаясь навсегда запечатлеть это мгновение. Потом с тихим щелчком погасила ночник, и комната погрузилась в мягкий полумрак. Выйдя из детской, она осторожно прикрыла дверь.
Вера подошла к столу и безвольно опустила телефон на столешницу. Взгляд упал на гору немытой посуды в раковине. «Он поймёт, обязательно поймёт, ради детей и того времени, когда нам было хорошо».
В воображении всплыло, как Добрыня снимает небольшую квартирку. «Ему много не нужно для счастья, он человек боевой, аскетичный. Главное, чтобы дети его навещали, а они будут».
Вечерняя посуда в раковине терпеливо дожидалась своей очереди. Мысли продолжали крутиться в голове.
Телефонный звонок заставил её вздрогнуть. Резким движением, боясь разбудить детей, она схватила трубку, но задела влажные тарелки. Две из них, звеня, рухнули на кафель, разбившись вдребезги.
— Алло, — прошептала Вера. — Зачем ты звонишь так поздно? Дети спят.
— Хотел услышать твой голос, любимая.
— Услышал. Завтра увидимся. Люблю.
— Сладких снов, радость моя.
— И тебе, дорогой, — прошептала Вера, завершая звонок.
Кухню вновь заполнила тишина, нарушаемая негромким тиканьем настенных часов. Рассыпавшиеся по кафелю черепки лежали символом разбитого прошлого.
Она стала подбирать крупные осколки фарфора, мысленно вернувшись в прошлое, к тем поздним звонкам Добрыни. Они были молоды, полны надежд и безумной любви. «Неужто любовь живёт мгновение, превратившись в привычку и пепел сгоревших страстей?»
Задумавшись, она порезала палец. Алая капля вспыхнула на коже. «Такова жизнь. Мимолётный удар обстоятельств — и рушится смысл прожитых лет».