Сын помещика - 12

Только после этого я сократил дистанцию и уселся на предложенное кресло. До этого момента подходить ближе я не имел права. Голос у Елены Павловны оказался мягким, при разговоре она держала полуулыбку и почти сразу попросила перейти на обращение к ней по имени-отчеству. Что знак расположения, о чем мне объяснял Николай Карлович. Первые несколько минут Великая княгиня вела разговор «ни о чем». Интересовалась, понравился ли мне город, пошутила про местную слякоть, попыталась перейти на французский язык, но тут я был вынужден с сожалением признать свое полное незнание. Тогда мы перешли на английский и минут пять говорили на нем. Что стало для меня тем еще испытанием. Я хоть и владею языком, но давно в нем не практиковался. Простые вещи воспринимаю легко, ответ подобрать могу, но вот вести непринужденную беседу обо всем — уже нет. Да и акцент у меня сильный, в отличие от Великой княгини. Та поняла мои затруднения и вскоре мы вернулись к разговору на русском.

— И как же так получилось, что в свои годы вы уже стали писать такие вещи, которые цепляют за душу умудренных опытом мужей? — вдруг сменила она тему.

— Просто в голову иногда приходит текст и музыка, — пожал я плечами, отделавшись привычной отговоркой. — Я этим не управляю, хоть и пытался. Мне ближе иное.

— И что же?

— Рисование. Да и разные идеи в голову приходят по вещам, которые бы здорово упростили нашу жизнь. Больше — технического характера.

И вот тут начался мягкий допрос — что мне приходит, как часто, а когда я открыл в себе дар рисования, есть ли у меня дама сердца и как давно появилась, а почему я не хочу развиваться в художественном направлении. Вопросы сыпались на меня градом, перемежаясь историями от Елены Павловны о ее знакомых, как-либо причастных к написанию картин, музыки, и даже про ученых. При этом женщина вела разговор ненавязчиво. Вроде как спросила меня о чем-то, получила ответ, тут же поделилась историей и спросила мое мнение о том или ином человеке, и снова — вопрос, но уже он мог быть на совершенно иную тему. А потом через пять минут мы могли вернуться к самому первому вопросу, но уже с другой стороны. Я сам не сразу заметил, как Елена Павловна ловко вытягивает из меня все сведения о моей жизни, оценивает мой характер, поступки, устремления. Уже через час она знала обо мне больше, чем какой-либо дворянин из нашего уезда. И все это с милой полуулыбкой и благожелательностью на лице. Опасная дама! Она даже смогла выведать мое истинное отношение к крестьянской реформе, хотя я сам не планировал об этом говорить — темы политики Николай Карлович советовал мне избегать особо тщательно.

Через час видимо Елена Павловна решила, что пока с нее хватит, и стала завершать наш разговор.

— Буду рада, если ты выступишь со своей труппой в четверг у меня в салоне.

— Премного благодарен за ваше доверие, — кивнул я. — Однако я не знаю, на какое число будет назначено наше выступление перед Его Императорским Высочеством Константином Николаевичем. Господин Краббе уверял меня, то убедит Его Высочество принять мою труппу и посмотреть на нее. Не хотелось бы, чтобы возник казус и дата нашего прослушивания была назначена на то же число.

— О, можешь не волноваться Роман, — улыбнулась Елена Павловна. Она уже минут через пять нашего разговора перешла на «ты», чего я себе в ее отношении конечно же позволить не мог. — Я поговорю с Константином. Он тоже будет в четверг у меня.

Еще раз поблагодарив Великую княгиню за такое щедрое предложение, я получил от нее разрешение удалиться. Коим с удовольствием и воспользовался.

Уф-ф. Пока шел до кареты, чувствовал, как натянутая внутри пружина потихоньку отпускает меня. Вроде не ударил в грязь лицом, иначе бы меня не позвали на такое мероприятие. Но чувство после разговора такое, словно мешки ворочал. Очень тяжело было следить за своей речью и поведением, чтобы случайно не нарушить этикет. Но главное — справился!

Ехать сейчас к Достоевскому не было никаких сил. Да и стоит все же сначала с ним договориться на конкретную дату и время. Пожалуй, завтра к нему зайду. А сегодня Тихона отправлю — пускай передаст весточку от меня Федору Михайловичу.

* * *

«Интересный юноша», — удовлетворенно кивнула своим мыслям Елена Павловна.

Женщина не была разочарована, что уделила столько своего внимания провинциальному дворянину. К тому же у нее остались двойственные впечатления о нем. С одной стороны — Роман показался достаточно эрудированным, с широким кругозором и обширными знаниями по самым разным темам. Большинство дворян его возраста не могли таким похвастаться. С другой стороны — эти знания сильно отличались от того, что она привыкла слышать в светском кругу. В юноше удивительным образом смешивалась творческая натура со знаниями прикладного характера. Особенно это проявлялось в его стремлении обустроить быт, который он видит вокруг себя.

Живой ум подмечал детали, на которые часто никто не обращает внимания, и тут же в силу склада ума подкидывал парню идеи — как можно изменить тот или иной аспект жизни. И недостаток технических знаний вместе с творческим характером выдавал удивительный результат. Взять хотя бы его идею по обогреву собственной кареты, о которой сумела узнать Елена Павловна. Ведь ни одному ученому мужу или механику не пришло в голову поставить печку в нее! Даже когда в ее салоне иногда сетовали, как замерзли по пути ко дворцу, думали о грелках, мехах — но не о походной печи. А все потому, то она ассоциировалась с открытым огнем, углем или дровами. У самых технически подкованных — с паровыми машинами. Но последние были чересчур громоздкими, да и мало кто желал сидеть верхом на агрегате, способном взорваться в любой момент. Поэтому взрослые мужи и вздыхали печально, но выхода из ситуации не видели. А юноша его нашел! И ведь все просто оказалось. Ну кто бы мог подумать поставить в карету для обогрева подобие кухонной плиты? Никто не проводил такую параллель, а Роман и провел, и даже в жизнь воплотил. Елена Павловна даже подумывала лично при следующем визите посмотреть на карету парня, и если все так удобно, как он описывает, то и себе такой обогрев заказать. Раз уж в глубинке чуть ли не в кустарных условиях смогли это сделать, то уж в столице и для члена императорской фамилии тем более расстараются.