Жестокий мажор, ненавижу!

Глава 2

Глава 2

Я ненавижу понедельники.

Особенно такие, когда собственная мать встаёт между тобой и дверью гаража с папкой из деканата.

— В четыре у тебя занятие.

— У меня картинг, — цежу, даже не глядя на папку.

— Отмени. — Мать поджимает губы. — Преподаватель уже приглашён.

Папка ложится на капот. Я снимаю её, пока зажим не процарапал краску. Она это видит. У неё вообще отлично получается замечать то, за что удобно уцепиться.

— Машину бережёшь. А всё остальное можно ломать?

— Мам, не начинай. Я вчера уже выслушал, какой я охуенный провал.

— Вчера ты обещал поговорить с преподавателем статистики. Сегодня он позвонил мне сам. Ты заблокировал его номер.

— Душный мужик.

Ключи с полки. Мать даже руку не протягивает.

— Отец подпишет распоряжение по твоему счёту в пятницу. Если комиссия не увидит прогресса, карточки заблокируют.

Ключ впивается в ладонь. Вот сука. Разворачиваюсь так резко, что она отступает от капота.

— А квартиру у университета тоже отберёт? Или оставит, чтобы я мог туда водить преподавателя?

— Данила.

— Давай весь список. Счёт, квартира, тачка. Что ещё, блядь? Трусы тоже ваши?

Она смотрит на ключи. По шее как кипятком. Всё. Даже отвечать не надо.

Брелок бьётся о стену, когда я швыряю связку обратно. Двадцать один год, торгуюсь за право выйти из дома. Если б кто рассказал — заржал бы первым.

— Три часа, — говорит она. — Просто попробуй три часа не воевать.

Наверху в телефоне одиннадцать сообщений от Макса. Пишу, чтобы ехали без меня, и кидаю мобильный на кровать.

Распечатки на столе. Мать притащила их, пока я был в душе: раздвинула мои вещи, убрала пепельницу, поставила второй стул, даже воду поставила. Стул я отодвигаю к стене.

В четыре ровно — шаги.

Голову не поднимаю. Листаю чат без толку, челюсть ещё сводит после гаража. Сейчас начнётся: соберись, потенциал, бла-бла. Да ебал я этот потенциал.

— Данила, это Виктория. Я говорила тебе о занятиях.

Сначала туфли. Каблук невысокий, у пряжки потёртость. Потом край чёрного платья, тонкое запястье, сумка, прижатая к животу.

Потом лицо.

Блядь.

Телефон едва не падает. Ловлю, чехол хрустит. В груди один тяжёлый удар — и пусто. Вдохнуть нечем. Нахуй. Только не она.

Вика Семенова стоит в моих дверях.

Узнаю сразу. Даже палец, которым давит шов сумки: так же держалась за лямку, когда боялась отвечать у доски.

Только теперь смотрит прямо.

Два года её не было. Тело, кажется, не в курсе. Платье сидит не как школьная форма — чёрная ткань на груди, вырез на ключицах. Ноги длиннее, чем в памяти. Губы те же, чуть обветренные. Большим пальцем бы провести и сразу пожалеть.

В штанах тяжелеет мгновенно, и я злюсь уже на это. Двадцать один, а реакция как в четырнадцать. Не «впервые». Вика. От этого хуже.

— Здравствуй, Данила.

Два года этот голос не звучал вживую.

Выпрямляюсь, ладони на матрасе. Пальцы дрожат. Мать смотрит — прячу их под телефон. Лишь бы не увидела, что я уже не на неё смотрю. На талию. На то, где ткань кончается на бёдрах.

Член дёргается тупо, без всякой поэзии. Просто стоит. Два года память была картинкой, теперь картинка дышит в трёх метрах.

— Ты охренела? — это уже матери.

— Виктория учится на том же факультете. У неё прекрасные результаты, и преподаватели…

— Я не про результаты.

Мать молчит. Не удивлена. Значит, знала, кого ведёт. Вчера собеседование, меня предусмотрительно сплавили к отцовскому помощнику.

Вика ставит сумку. Наклоняется — платье натягивается, и я ловлю себя на том, что смотрю, как ткань обрисовывает соски. Отвожу глаза. Возвращаю. Не могу.

— Программу я получила. Начнём со статистики.

Начнём.

Как будто можно войти через два года, открыть тетрадь и попасть в нужную строку. Как будто меня не тянет схватить за запястье. Как будто в штанах не стоит от голоса.

— Начнём. Мам, оставь нас.

Она медлит.

— Если понадобятся материалы…

— Я умею пользоваться принтером.

Уходит. Вика придерживает дверь, не даёт захлопнуться до конца.

Это я тоже замечаю.

Между нами стол. Раньше забиралась на кровать с ногами и отбирала наушники. Сейчас стоит, вцепившись в сумку. Ремень пересекает грудь. Думаю не про дисперсию. Думаю, как этот ремень снять и проверить ладонью, тёплая ли ткань.

В горле сухо. Ниже — нет. Жмёт. Сдвигаюсь на кровати, чтобы стояк не торчал совсем уже по-идиотски.

— Как тебя там? Виктория?

Подбородок дёргается.

— Ты прекрасно помнишь.

— Тогда не будем тратить время на знакомство.

Киваю на бумаги. Она подходит, видит одно кресло, смотрит на стул у стены. Ждёт, что подам.

Не подаю.

Сама подтаскивает. Ножки цепляют ковёр. Сумка сползает, ловит на ходу, садится молча. Платье задирается на бедре. Полоска кожи. Забываю, куда смотрел. Ладонь туда сама просится. И дальше.

Молчание лезет под кожу хуже ругани. Ёрзаю. Штаны садятся окончательно. Ненавижу, что она это делает, даже не стараясь.

— Прежде чем начнём, я хочу поговорить.

— Почасовая ставка включает разговоры?

— Данила.

Так звала в ту ночь. Кровь во рту, жёлтый свет кухни, «всё будет хорошо».

Потом чужие руки. Вопросы. Отец в коридоре больницы.

Дальше не надо. Лучше рот. Как складываются губы вокруг моего имени. Стояк от этого не падает.

— Доставай учебник, Семенова.

Папку вытаскивает медленно.

— Хорошо. Но делать вид, что мы чужие, я не собираюсь.

— На работе полезно соблюдать дистанцию.

Попадаю. Облизывает пересохшую губу, глаза вниз. На шее жилка. Смотрю и забываю следующую фразу.

Язык по нижней губе — быстро, нервно. В штанах сразу совсем плохо. Представляю, что будет, если притянуть её через стол. Грудь ходит чаще. Чёрное платье при таком взгляде почти ничего не прячет. Соски слабо проступают. Не должен. Замечаю. Хочется прикусить ткань там, где натянуто сильнее.

Тянет вниз. Член упирается в ширинку так, что расстегнуть бы и сидеть дальше — пусть видит. Не расстёгиваю. Бедро под столом сжимаю до боли.

Список долгов. Ждал оправданий. Она предлагает дисперсию. Заебись, приехали.

— Мне нужно понять твой уровень. Вот пять заданий. Первые два простые.

— Оставь. Заплачу кому-нибудь, решат.

— На устную пересдачу вместо тебя тоже кто-нибудь пойдёт?

— Хочешь?

— Нет.

Коротко. Без улыбки.