Страница 4 из 84
На следующий день телефоны семьи Зверевых не отвечали. Через сутки их охрана забрала у меня мобильный якобы для проверки. Еще через день Елена Петровна сообщила, что Данила уехал и больше не хочет меня видеть.
Позже в местном паблике появилась короткая заметка о конфликте в семье известного бизнесмена. Без имени Данилы, но с деталями, которые знала только я. Я писала ему десятки сообщений, объясняла, что ничего не рассказывала. Все оставались непрочитанными.
Его мать смотрела, как я беру деньги. Ни слова о том, почему два года назад меня выставили из их жизни. Теперь я им снова понадобилась. От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.
Она даже не спросила, хочу ли я снова увидеть её сына. Сразу назвала цену. Похоже, заранее знала, что я соглашусь.
Я достаю визитку Елены Петровны, собираясь позвонить и отказаться. В соседней комнате мама тяжело кашляет. Потом наступает тишина, и я вскакиваю проверить, дышит ли она.
Мама переворачивается, устраивает ладонь под щекой. Жду, пока снова заснёт, и возвращаюсь к себе. С ноутбука смотрит Данила, которого я открыла полчаса назад. Захлопываю крышку. Мама вздыхает за стеной, я замираю: опять разбудила?
Под веками всё равно остаётся его рот со снимка. И тот, разбитый. Два рта. Один хочется коснуться. Ко второму — прижаться и проверить, что живой.
Я поеду. Даже если Данила ненавидит меня. Даже если его мать специально привела меня в этот дом. Сначала спасу маму. С прошлым разберусь потом.
Перед сном всё-таки лезу за коробкой. Фотография на дне: мне четырнадцать, Даниле пятнадцать. Он щурится, держит меня за плечи; я помню, как мешало солнце, а он велел не вертеться. Переворачиваю. Его почерк: «Дикий цветочек, не вздумай исчезнуть». Провожу по буквам большим пальцем.
Не смогла выбросить этот старый снимок. Каждый раз возвращала: вдруг он однажды всё-таки вспомнит, что тоже дорожил нашей дружбой.
Его рука на моих плечах на снимке. Тогда это было просто. Сейчас я смотрю на эту ладонь и вспоминаю, какая она стала позже — больше, с венами, со сбитыми костяшками. Вспоминаю, как хотелось, чтобы эта рука осталась на мне не по-дружески. Чтобы спустилась ниже. Чтобы он наконец перестал притворяться, что не видит, как я смотрю на его рот.
Убираю фотографию в сумку с учебниками. Хочу положить ее перед Данилой и заставить вспомнить, кем мы были до того, как он решил меня ненавидеть.
До утра ворочаюсь, подкладываю подушку то так, то иначе. С закрытыми глазами вспоминается Данила на новом снимке. Лучше бы не открывала его страницу. Достаю старую фотографию, прячу обратно. Никак не пойму, на кого из них завтра приду смотреть.
Кровать узкая, упираюсь коленом в стену. Голова раскалывается. Злюсь на его мать: зачем позвонила? На него. На себя больше всех, потому что обрадовалась, как только услышала фамилию.
А облегчение.
Он здесь.
Господи, какая же я дура.
Под одеялом жарко, хотя в комнате зябко. Тело не слушается ночи: в груди стук, низ живота тянет без спроса. Думаю не про статистику. Думаю, как он пахнет сейчас. Думаю, что будет, если завтра он подойдёт слишком близко. Если скажет «Вика» тем голосом. Если посмотрит на платье так, как я боялась и хотела.
Сжимаю подушку. Не трогаю себя. Обещаю не трогать. Потом всё равно вспоминаю его спину на велосипеде, колено под столом, разбитый рот — и утыкаюсь лицом в наволочку, злясь на то, как легко он живёт у меня под кожей после двух лет молчания.
Утром умываюсь, смотрю, сильно ли опухли глаза. Сорок минут продержалась та девушка. Вспоминаю это, когда вытираю лицо, и вешаю полотенце. Мне придётся дольше, другого выхода нет.
В зеркале губы искусаны. Грудь под футболкой предательски заметная после бессонной ночи. Надеваю то же чёрное платье и чувствую ткань на коже слишком остро. Это не для него. Вру опять.
Трогаю фотографию в сумке. Уголок упирается в палец. Не достаю. Не проверяю, улыбался ли он мне когда-нибудь по-настоящему.
Через несколько часов узнаю, осталось ли от того мальчишки хоть что-нибудь.
И сколько боли поместится между четырьмя и семью.
И сколько меня останется, если он посмотрит — и отвернётся снова.