Страница 24 из 84
— Просто в долг нельзя? — спрашиваю, чувствуя, как губы прилипают к зубам.
— Можно. Вернёшь через неделю, — он не отводит глаз.
— Ты знаешь, что нечем. — Я опускаю бумаги на колени, чтобы не видел дрожь.
— Тогда отработаешь. Неделю здесь, и долг закрою. — Он наклоняется ко мне, уже уверенный в ответе.
Наклоняется. Пахнет им. Слишком близко после вчерашнего рта на его руке. Смотрю на губы и отвожу глаза.
Он следит за моими руками. Прячу ободранный палец под лист: хоть это ему не показывать.
— Я буду жить отдельно. Ты не заходишь без стука. Мой телефон остается у меня.
— Заебись. Список составила?
— И никаких твоих друзей в моей комнате.
У него дергается щека.
— Мне не нужны они в твоей комнате.
Колени мерзнут даже в джинсах. Поджимаю ступни под стул.
Смотрю на телефон координатора внизу счёта. Можно уйти, искать дальше. Ещё день звонков. Мама будет ждать.
— Сначала деньги, — говорю я.
Он кивает, словно только этого и ждал.
Данила берёт два листа, записывает сумму на каждом. Я прошу указать, что семь дней работы погашают долг полностью. Он морщится, но дописывает. Подписываем.
Фотографирую оба экземпляра. На своем отдельно записываю часы посещений больницы и занятий. Он ставит рядом подпись, потом бросает ручку на стол.
— Все? Или нотариуса позвать?
Не отвечаю.
— А если маме станет хуже ночью? — спрашиваю, когда он берет телефон для перевода.
— Поедешь.
— Без твоего разрешения.
Он поднимает голову.
— Ты думаешь, я тебя к батарее пристегну?
Я смотрю на каминную полку. Он прослеживает взгляд и понимает. Вчера хватило фотографии и горящей свечи. Никакой батареи не понадобилось.
Губы снова жжёт память. Он видит, куда я смотрю.
— Я должен знать, где ты, — говорит он уже суше.
— Напишу, когда уеду. Не буду ждать ответа.
Он постукивает телефоном по колену. Наконец кивает.
Дописываю на обоих листах: уехать в больницу могу всегда. Данила ждёт, уставившись в окно. Буквы налезают друг на друга. Перехватываю ручку, выравниваю строчку. Он вздыхает. Да потерпи ты, сука. Семь дней ведь получил.
— У тебя совсем нет других дел? — вырывается у меня.
— Есть. Пересдачи.
— Для них тебе не нужно, чтобы я здесь спала.
Спала. Слово зависает. Я слышу его сама и краснею. Он тоже слышит. Смотрит на рот.
Он забирает ручку, задевает мой ноготь. Дергаюсь, будто обожглась. Данила замирает, потом со стуком кладет ручку на стол.
Касание короткое. Искры по пальцу. Оба делаем вид, что это ручка.
— Мне нужно, чтобы ты была здесь. Я уже сказал.
Снова спросить зачем? Не решаюсь. Убираю свой лист в папку, отдельно от маминых документов.
Перевод приходит через несколько минут. Сто пятьдесят тысяч. Я смотрю на уведомление, пока Данила не спрашивает, проверила ли.
Сразу связываюсь с координатором. Хирург изучил документы; перевод согласуют с лечащим врачом. Оплачиваю выставленный счет, отправляю подтверждение. Мне сообщают, когда утром привезти оригиналы документов.
После подтверждения оплаты меня отпускает. И тут же ломит плечи, зубы стучат о край стакана. Черт, только бы не разреветься перед ним.
Данила пододвигает стакан воды. Я беру его, выпиваю половину. Благодарность уже поднимается к горлу, привычная, мучительная. Прижимаю край стакана к губам и молчу.
Пальцы на стекле рядом с местом, где только что были его. Не смотрю на него, пока пью.
— Поехали за вещами, — говорит он.
В машине пишу Лене. Адрес она знает, но я отправляю еще раз. Объясняю про неделю, деньги, отдельную комнату. Она звонит сразу.
— Вика, выйди из машины. Давай поговорим.
— Счёт уже оплачен, — говорю, прижав телефон к щеке.
— Это не значит, что ты обязана…
— Я знаю. Лен, пожалуйста. Я вечером позвоню.
Данила смотрит на дорогу. Впервые за весь разговор не вмешивается.
Его руки на руле — вены, костяшки, всё то, что вчера было у моего рта. Отворачиваюсь к окну, пока не вспомнила вкус целиком.
В квартире пахнет утренним кофе. На кухне лежит полотенце, которым соседка вытерла воду. Мамины тапочки стоят возле кровати, аккуратно, носками вперед.
Данила останавливается в прихожей.
— Обувь сними, — говорю я.
Он смотрит на меня, потом разувается.
Пока он разувается, держусь за вешалку. Раньше Данила всё здесь знал: ключи находил, кружку брал. Кухонное окно закрывал лучше меня, оно заедало. Чуть не прошу проверить, а потом вспоминаю, зачем мы здесь.
Теперь идёт следом как чужой — и одновременно как человек, который здесь уже всё знает. Слишком большой для этой прихожей. Слишком близко к маминым тапочкам.
Собираю белье, свитер, учебники. Из ящика достаю фотографию с мамой, заворачиваю в чистую футболку. Данила видит, но ничего не говорит.
У книжной полки Данила трогает старый задачник. Внутри его пометки: два года назад объяснял мне решение.
— Это еще осталось?
— Книги я не выбрасываю.
Он вытаскивает сборник наполовину, потом задвигает обратно. Я жду насмешки про бедность, про старые вещи. Уже готова ответить, но он молчит.
Мамин планшет звенит в соседней комнате. Будильник на лекарства, я не отключила. Данила вздрагивает и убирает руку от книжной полки. Открывает рот, но молчит. Я и сама не знаю, что сказать.
Отключаю сигнал «После еды», заодно снимаю вечерний. Кто теперь напомнит ей про таблетки? Медсестра, конечно. Проверяю, точно ли выключила звук, и возвращаю планшет на место.
Возвращаюсь. Данила уже держит мою сумку.
В дверях появляется соседка. Я объясняю, что временно поживу ближе к работе. Прошу поливать цветы и забирать почту.
— А этот молодой человек…
— Со мной занимается, — отвечаю раньше него.
У Данилы дергается угол рта. Бесит. До зуда в ладонях бесит эта улыбка. Дергаю молнию сумки, закусываю ткань.
Перед уходом проверяю плиту. Потом еще раз. Данила ждет у двери с моим пакетом в руке.
По дороге заезжаем в больницу. Он остается в машине. Я передаю документы, уточняю утреннее время. Маме говорю, что деньги нашлись и врачи согласуют перевод.
— В долг? — мама перестаёт улыбаться.
— Частично. Отработаю, — отвечаю, не поднимая глаз.
Она гладит мои пальцы. Я смотрю на одеяло, пока не приходит медсестра.