Страница 23 из 84
Лена уходит на час за моими вещами. Соседка откроет ей квартиру запасным ключом. Я остаюсь ждать врача и отвечаю на сообщение куратора: сегодня меня не будет, мама в больнице.
Прикрепляю справку, которую выдали в приемном отделении.
Почти сразу приходит сообщение от Макса: «Теперь прогулы официальные?»
Не сразу разбираю, что написал Макс. Тру глаза, становится больнее. Откуда они узнали? Сейчас мне нечем на это отвечать.
Сохраняю сообщение, убираю телефон.
К маме пускают ненадолго. Она лежит с закрытыми глазами, но открывает их, когда я касаюсь руки.
— На занятия не пошла?
— Мам, перестань.
Она пытается улыбнуться. Я поправляю одеяло, хотя оно лежит ровно.
— Деньги пришли. Часть уже есть.
Не говорю, сколько. Она смотрит на меня дольше, чем мне хочется.
— Викуль, только не делай глупостей.
— Каких?
— Ты меня поняла.
Обещаю прийти вечером и целую её в лоб. До коридора дотягиваю нормально, а там принимаюсь застёгивать куртку и застреваю. Молния выскакивает, ноготь царапает палец. Блядь, ну не сейчас. Тяну ещё раз, сквозь слёзы.
В начале пятого звонит Данила.
Имя на экране бьёт отдельно от всего, что сейчас в этой больнице. Вчера были его костяшки и его рот. Сегодня мама на капельнице. Эти две вещи не должны стоять рядом в одной голове, а стоят.
— Ты где?
— В больнице.
Пауза.
— Что случилось?
Рассказываю коротко. Слышно, как он закрывает дверь. Смех на заднем плане исчезает.
— Мать же перевела тебе деньги.
— Пятьдесят. Нужно еще сто пятьдесят.
— А остальные? — он хмурится, и мне хочется швырнуть ему счёт.
— Потрачены. Не на сумку, Данила. На обследования, лекарства. Я могу показать.
Он молчит. Я прижимаю телефон сильнее.
Голос низкий, близко к уху, будто он стоит за плечом, а не в трубке. Даже здесь тело отмечает тембр раньше, чем я успеваю разозлиться. От этой отметки тошнит.
— Дай в долг. У меня останется оплата за занятия. Отдам ее тебе, остальное заработаю.
— Когда? — перебивает он с раздражением.
— Не знаю. Но отдам. — Я прижимаю ладонь к холодному подоконнику.
— Все так говорят, — хмыкает Данила; у меня стискивается горло.
Я закрываю глаза. На подоконнике возле меня стоит забытый стакан. По внутренней стенке ползет кофейная капля.
— Тогда скажи нет. Только не начинай сейчас.
— Приезжай. Поговорим.
— Ты можешь дать? — спрашиваю, боясь, что уже отключился.
— Могу, — отвечает он после паузы, почти небрежно.
Он отключается прежде, чем я успеваю спросить об условиях.
Нахожу Лену, переодеваюсь в туалете. Она привезла джинсы, свитер и зарядку. Объясняю, куда еду. Лена смотрит на меня так, что хочется спрятать телефон.
В зеркале туалета опухшие глаза, искусанные губы. Вчера эти губы касались его руки. Сегодня еду просить деньги. Лицо горит.
— После вчерашнего? — Лена отступает от меня на шаг.
— Он может дать деньги. — Я не могу на неё смотреть.
— За что? — Лена понижает голос, и я только качаю головой.
Она берет меня за локоть.
— Узнай сначала. Ничего не обещай, пока не услышишь все.
Киваю. Слишком старательно. Лена хмурится.
У Зверевых тихо. В прихожей стоит чемодан, который, видимо, решили не брать. Данила открывает сам. Смотрит на мое лицо, на пакет с домашней одеждой.
— Ты спала вообще? — он хмурится, придерживая дверь.
Смотрит слишком внимательно — не на пакет, на рот и на шею. Такой же взгляд был вчера у библиотеки. Хочется поднять воротник и закрыться. Проходя, задеваю его плечом: после больничного холода чужое тепло бьёт слишком сильно, и я делаю вид, что этого не заметила.
В гостиной На каминной полке нет свечи. Зато кресло стоит на том же месте. Я выбираю стул подальше.
Кладу перед ним счет и заключение.
Он читает долго. Я слежу за пальцем, которым он ведет по строчкам. Вчера целовала эти костяшки. Сегодня опять прошу.
Губы сами вспоминают соль его кожи, хотя я смотрю только на бумагу. Свожу колени под стулом и злюсь на себя: в этой комнате тело включает память раньше, чем голова успевает сказать «не сейчас».
— Сколько точно не хватает?
— Сто пятьдесят. Лена предложила десять, еще можно собрать…
— Я спросил точную сумму. — Данила обрывает меня взмахом руки.
— Сто пятьдесят.
Он возвращает документы, но счет оставляет.
— Дам. На условии.
Жду.
— Переезжаешь сюда на неделю.
Смотрю на него, не сразу понимая.
— Зачем? — у меня пересыхает во рту.
Во рту сухо. В животе тепло и страх вместе. «Здесь» значит его дом, его коридор, его дверь рядом. Значит ночь, в которую он может постучать. Значит я буду слышать, как он дышит за стеной.
— Будешь рядом. Занятия, поручения. Всё, что скажу. — Он откидывается в кресле, не сводя с меня глаз.
Взгляд тяжёлый, низкий. Скользит по свитеру. Я знаю этот взгляд. Знаю, чем он кончается у меня в голове. Сжимаю край стула.
— Занятия и так каждый день.
— Значит, тебе несложно.
Он говорит так, будто предлагает сократить дорогу. Даже пожимает плечом.
— Мать с отцом уехали. Комнат хватает.
Пустой дом. Мы двое. Слова садятся ниже груди.
— Я должна ездить к маме, — говорю, придавив ладонью рот.
— Будешь ездить. Возвращаться будешь сюда.
— А университет?
— На неделю можешь забыть, — он пожимает плечом.
— Нет, — отрезаю, подавшись вперёд.
Слово выходит раньше страха. Данила смотрит на меня внимательнее.
— Мне осталось только стипендию потерять. Я буду ходить на пары, когда смогу. И к маме. Это не обсуждается.
— Ты еще условия ставишь, блядь?
— Говорю, что не смогу выполнить.
Он откидывается на спинку кресла. Жду, что потребует теперь.
— Ладно. Пары, больница. Все остальное время мое.
— Что значит твое?
Голос садится. «Моё» вчера уже звучало в этой гостиной — тогда про Андрея. Сейчас он говорит это мне. Пульс поднимается в горло и ниже, против воли.
— Готовишь, приносишь, делаешь, что прошу. Не споришь при людях. Ночью остаёшься здесь. Семь дней.
Ночью. От этого слова сразу жарко. Представляю его дверь и свою, и что будет, если постучит. На стуле слабеют колени, и я это чувствую раньше, чем успеваю разозлиться.
— Я не вещь, Данила, — выталкиваю сквозь стиснутые зубы.
— А я не благотворительный фонд.
Я собираю документы. Складываю медленно, угол к углу. Нужно встать. Пока могу.