Последний поцелуй вдовы

Пробуждение во тьме

Голова кружилась, будто после долгого плавания на штормовой волне, а в висках стучало — то ли от мороза склепа, то ли от воспоминаний. Воздух был пропитан запахом сырости, ладана и старого дерева. В слабом свете лампадки, мерцавшей перед иконой в углу, плясали тени, превращая стены в живые полотна ужасов.

Я прижала ладони к лицу, ощущая, как дрожат пальцы.

Ларион...

Это имя жгло сознание, как раскаленный клинок. Он не просто отнял у меня невинность — он убил во мне человека. Теперь я была лишь тенью, "черной вдовой", проклятой собственной историей.

А мой Микаэль... Простил ли он меня? Мысль о нем пронзила грудь острой болью. Я не знала, что случилось той страшной ночью. Виноват ли Ларион в том, что наша карета сорвалась с моста в реку? Микаэль погиб, а я осталась жива. Было ли это справедливо?

Внезапно скрип железной двери вырвал меня из раздумий. Луч света, словно нож, разрезал тьму.

Фигура в проеме была высокой, почти неестественно стройной, окутанной дорогим мехом и бархатом.

— Боже правый... — его голос звучал мягко, но с небольшим акцентом. — Вы... живы?

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула. Его пальцы, в перчатках из кожи, сжали трость с набалдашником в виде вороньей головы.

— Как Вы оказались здесь, мадемуазель? — спросил незнакомец, наклоняясь. В его взгляде не было жалости — лишь холодный интерес.

Я обняла себя, чувствуя, как ночнушка — когда-то белая, а теперь серная от грязи — прилипает к коже.

— Я... сбежать хотела, — прошептала я.

— ...От жизни?

— От себя.

От него.

Незнакомец замер, затем медленно снял плащ и набросил его мне на плечи. Мех пахнул камфорой и чем-то дорогим, чуждым.

— Разрешите представиться. Даниш Вороновский, — мягко произнес он, слегка склонив голову. — Герцог, хотя титул здесь мало что значит. Этот склеп... Я увидел свет в этом склепе, когда посещал могилу жены. А тут Вы.

Его глаза скользнули к дальнему углу, где стоял небольшой саркофаг, украшенный резными ангелами.

— Вы не можете остаться здесь, мадемуазель, — продолжил он. — Петербургская осень не прощает таких прогулок. Мое поместье в двух часах езды. Я... настаиваю.

В его тоне была не просьба, а приказ, завуалированный вежливостью.

Карета, запряженная парой вороных, ждала у ворот кладбища. Внутри — темно-бордовый сафьян, подушки с вышитыми воронами — герб его рода, как герцог объяснил мне.

Когда мы тронулись, уличные фонари изредка высвечивали его профиль, выхватывая детали: лицо было бледное, с резкими чертами — высокий лоб аристократа, нос с горбинкой, придающий профилю хищность, тонкие губы. Над верхней губой — маленькая родинка, словно поставленная кистью художника для завершения портрета.

Пока мы ехали герцог все смотрел в окно, будто чтобы не смущать меня своим вниманием, а может, чтобы дать мне возможность разглядеть его. Глаза его были карие, но не теплые — глубокие, как болотная вода. В них читалась усталость, несмотря на молодое лицо. Густые, черные волосы, с синеватым отливом, зачесанные назад, открывали висок с едва заметным шрамом.

«На вид ему лет тридцать восемь... Возможно, и больше», — решила я про себя.

Сюртук из черного бархата с серебряными пуговицами привлек моё внимание, жилет с вытканными арабесками, белоснежный галстук. На мизинце — перстень с темным камнем.

— В моем поместье остались вещи моей покойной супруги, — сообщил герцог, глядя в окно. — Я ничего не трогал с дня трагедии пять лет назад. Все вещи будут полностью в Вашем распоряжении.

Я смутилась, представив себя в платье мертвой женщины.

Когда карета остановилась, перед нами возникло трехэтажное здание у огромного пруда: остроконечные башенки, витражи с изображением птиц, железные решетки на окнах. Внутри — мраморные полы, люстры с сотнями свечей, портреты предков с тем же хищным взглядом, что и у Даниша.

— Добро пожаловать в Вороново, — прошептал он, и его голос слился с шумом ветра в трубах.

Коридоры поместья тонули в полумраке, лишь редкие канделябры бросали дрожащие блики на стены, увешанные портретами с глазами, будто следящими за каждым моим шагом. Дворецкий Витто — сухопарый старик с лицом, напоминающим пергаментную карту, — шел впереди, неся серебряный подсвечник.

— Здесь так мрачно... Но красиво. Как будто это все нереально. Вне времени. — проговорила я, разглядывая очередной портрет, пока дворецкий вел меня в гостевую комнату.

— Реальность, сударыня, — там, где лежит сердце, — прошептал старик внезапно, оборачиваясь. Его голос звучал как скрип старых половиц. — А сердца... имеют привычку теряться. Вот Вы... Точно потерянная.

Я замерла. Его слова отозвались эхом в памяти, смешавшись с образом того загадочного мужчины из моих снов — высокого, с глазами цвета ночного неба, чьи пальцы касались моей щеки в прошлом сне, шепча мне: «Наши души связаны»

— Я не потеряна. Почему Вы так решили?

Дворецкий лишь улыбнулся, открывая дверь в гостевую спальню.

Комната была обставлена с роскошью: кровать с балдахином из черного бархата, трюмо с зеркалом в серебряной раме, на котором лежало платье.

— Герцогиня предпочитала зелёный, — пробормотал дворецкий, исчезая за дверью.

Платье оказалось шелковым, цвета лесной тени, с кружевными рукавами и корсетом, расшитым серебряными нитями. Когда я надела его, наряд обнял тело, будто был сшит специально на меня. В зеркале отразилась незнакомка — бледная, с тёмными кругами под глазами, но... живая.

Лестница в столовую была узкой, ступени скрипели под ногами. Внизу, у камина, стоял герцог Вороновский. Услышав шаги, он обернулся — и застыл.

Его глаза, обычно холодные, вспыхнули нездоровым огнем. Пальцы сжали бокал с вином так, что костяшки побелели.

— Вы... — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Прекрасны.

Я засмущалась, опуская глаза.

Стол ломился от яств: фазаны в гранатовом соусе, груши в вине, тёмный хлеб с тмином. Даниш говорил мало, но каждое слово было сказано по существу:

— В Петербурге я на месяц. Торговля антиквариатом... и могила жены.

Он отпил вина, и свет свечи задрожал в его зрачках.

— Она умерла зимой пять лет тому назад. Пневмония. Я уехал в свою родную Прагу, но... здесь остались дела. Ювелирные мастерские, долги.

Внезапно он встал и вышел, вернувшись через несколько минут с ожерельем в руках — изумрудным, тяжёлым, с подвеской в виде капли.

— ...Позволите?

Герцог остановился около меня, разглядывая мою обнаженную шею.