Страница 7 из 86
Я лишь удивленно кивнула.
— Всё должно быть на своём месте, — прошептал он, застёгивая замок на моей шее. Его холодные пальцы чуть коснулись моей кожи, и я вздрогнула. — Это — дополнение Вашей красоты. Теперь все на месте. Я рад.
Мы продолжили ужинать у тишине.
— Скажите, Даниш, а почему же Вы не женились во второй раз? Прошло много времени...
Мужчина улыбнулся, прощая мне мою дерзость.
Тень от камина заплясала между нами, когда он произнёс:
— Любовь — как ваза: разобьёшь — не сложишь.
Я улыбнулась, поднося бокал к губам:
— Для этого изобрели клей.
Даниш наклонил голову, изучая меня.
— Разве резонно клеить то, что может разбиться вновь? Лучше заменить на новую — прочнее, идеальнее... Красивее.
— А если та ваза — единственная, созданная именно для Вас?
Он тихо рассмеялся, но смех был безрадостным.
— Такого не бывает. Всегда есть реплики... лучше прежних.
Я провела пальцем по краю бокала.
— Когда старая ваза разбивается, вода вытекает, цветы в ней вянут. Новая ваза... уже, получается, и не нужна.
Его глаза сужаются, оценивая меня.
— Надеюсь, это не окончательный Ваш вердикт. Возможно, найдётся новый букет... более достойный новой вазы.
Тишина повисла между нами. Мы оба знали: речь не о вазах.
Позже, когда слуги унесли десерт, Даниш вдруг спросил:
— Александра, скажите, Вы верите в связь душ? В то, что смерть — далеко не конец?
Я взглянула на портрет его жены над камином — молодой женщины-брюнетки с глазами... Как у меня.
— Верю.
Иначе... зачем мне снится он?
Герцог задумчиво разглядывал меня. Ветер за окном выл, как потерянный дух.
Поко́и, отведённые мне, напоминали келью монахини: высокий потолок с фресками ангелов, затемненные окна.
Витто вошёл бесшумно, неся поднос с фарфоровым чайником. Пар пахнул ромашкой и мёдом.
— Герцог... редко приводит гостей, — прошептал он, ставя чашку передо мной. Его пальцы, узловатые от возраста, дрожали. — Вы... напоминаете её.
Я подняла сонные глаза.
— Его жену?... Расскажите, какой она была?
Старик кивнул, поправляя жабо на груди. В свете свечи его лицо казалось вырезанным из слоновой кости.
— Жизнь дана на добрые дела. Анна Викторовна была самой щедрой душой. Жертвовала в приюты и госпитали...
Он замолчал, глядя в окно, где луна цеплялась за сосны.
— После её смерти герцог стал другим. Закрылся. Лишь ювелирные скупки занимали его. Но однажды... он встретил барышню на одном балу, что завладела его разумом. Но её сердце уже было занято.
В его голосе прозвучало что-то вроде: "а жаль".
После ухода Витто я осмотрела комнату. На столике у кровати лежала книга в кожаном переплёте «Les Fleurs du Mal» Бодлера, с дарственной надписью: «À mon âme, pour l'éternité»
*Моей душе, на вечность.
Я попыталась читать, но строки сливались:
«Твой взгляд, как лезвие, мне в сердце вошёл,
И рана там цветёт, как алая роза на снегу...»
Сон пришёл беспокойный. Мне снился он — тот мужчина из прошлых видений. На этот раз он стоял у окна в библиотеке, держа в руках разбитую вазу. Руки его были в крови... Это он разбил её.
— Ты должна вспомнить, — прошептал он, сжимая осколки в руках.
Я проснулась с его именем на губах:
— ...Эскар?
...
Наутро стол в обеденном зале был накрыт лишь для одного: груши в сиропе, чёрный хлеб, кофе в серебряном кофейнике. Даниш не спустился на завтрак.
— Герцог уехал по делам, — пояснила горничная, избегая моего взгляда. — Он вернётся к вечеру.
Его отсутствие было ощутимым, как будто дом затаил дыхание, ожидая хозяина.
...
Скука загнала меня в карету. Я приказала кучеру ехать в Императорскую публичную библиотеку — место, где когда-то бывала с отцом в далеком детстве.
Центральный Санкт-Петербург встретил меня радушно. Я с любовью любовалась Невским проспектом: толпы чиновников в мундирах чинно шли по делам, дамы под зонтиками беседовали о чем-то, разносчики с корзинами ягод предлагали свой товар прохожим.
Вскоре мы подъехали к зданию библиотеки: колонны, пахнущие известняком, скрип половиц под ногами.
Я листала старые газеты, ища упоминания о своем прошлом, о Микаэле — но всё будто стёрлось. Ни некрологов, ни светских хроник. Кто-то подчистил все упоминания в газетах... Зачем?
У выхода меня ждал сюрприз. Девушка в простом платье и чепце бросилась ко мне, завидев меня с конца улицы:
— Барышня! Александра Васильевна! Вы живы!
Я узнала её — младшая служанка тёти, та самая, что подавала нам чай по утрам. Но имя...
— ...Лана? — сорвалось у меня с губ.
Девушка заморгала.
— Я — Дуня, сударыня! Вы... вы не помните меня?
Она схватила меня за рукав, шепча:
— Вернитесь! Вернитесь домой, барыня! Все думают, что Вас украли! Ларион Августинович организовал поиски...
Я вырвалась и побежала, не слушая её криков.
...
Даниш вернулся лишь к ужину. Он вошёл в столовую, одетый в дорожный тёмно-синий костюм, пелериной от дождя.
— Мой дом теперь в вашем распоряжении, Александра Васильевна, — заявил он, снимая перчатки. — В поместье Лоренских уже вовсю орудует Ваш "жених". Не советую Вам пока туда возвращаться. Мне будет очень радостно, если Вы останетесь моей гостей. Город для Вас тоже опасен. Орудует маньяк. По возможности, не выходите из дома... пока я не разберусь с вашим делом.
Его взгляд упал на моё платье (я снова надела зелёное).
— Послезавтра будут новости.
...
Когда слуги удалились, а Даниш уехал куда-то снова, я отправилась в манящую зону — крыло с кабинетом и читальней герцога.
Что я обнаружила: письменный стол, чернильница в форме ворона, стопка писем с печатями из Чешского королевства, трактаты по алхимии, сборник «De Umbrarum Regni» («О царстве теней») с закладкой на главе «Связь душ после смерти».
На камине рядом с книгами стоял портрет: маленький, в рамке под стеклом. Молодая женщина в зелёном платье. На обороте надпись: «Анна, душа моя. До встречи за зеркалом. 1845 г.»
Я присела, мне стало нехорошо... Голова раскалывалась, будто кто-то вбивал в виски гвозди. Мой взгляд упал на стопку бумаг для растопки камина.
Сердце сжалось. Пять стопок газет. Тех самых газет... Обо мне.
Я вцепилась в подлокотники кресла. Значит, вот кто собрал все печатные издания, где освещали под неправильным углом мою жизнь...
1848 год
Званый вечер в особняке на Английской набережной