Страница 13 из 18
Часть вторая …То, о чем мы будем говорить, ни баллов, ни однозначных ответов не дает. Зато дает другое: глубину понимания слов автора, осознание самого себя, да и других тоже…
Как слово наше отзовется
Каждый год, когда в моем десятом (теперь одиннадцатом) классе идут уроки о Великой Отечественной войне в литературе, я посвящаю один урок самостоятельной работе по стихотворению Александра Твардовского 1966 года.
…Давайте сделаем небольшое отступление. Вот о чем хочу предупредить. Во всех пособиях по подготовке к ЕГЭ в конце называется номер задания — и тут же дается правильный ответ. За эти ответы и ставят экзаменационные баллы. Но при изучении литературы абсолютно верных, а потому общих для всего класса ответов нет. Правильно ли поступила Татьяна, отвергнув в последней главе романа Онегина?
На эту тему есть пространные рассуждения Достоевского в его Пушкинской речи. И есть совершенно другого смысла рассуждения Белинского.
То, о чем мы будем говорить дальше, ни баллов, ни однозначных ответов не дает. Зато дает другое: глубину понимания слов автора, осознание самого себя, да и других тоже.
…А теперь вернемся к стихотворению Александра Твардовского:
Даю урок и, если требуется, перемену.
В разные годы различные результаты.
Так, весной 1996 года во всех трех классах 33 человека из 62, то есть 53 % учеников, стихотворение совершенно не поняли. Ни двоек, ни троек я за такие работы не ставлю: мы учимся, а не сдаем на баллы.
Начнем с этого, мной названного, года.
«Многое в этом стихотворении неясно. Человек одновременно и не виноват, и виноват, и казнит себя».
«Я даже не знаю, о чем говорить об этом стихотворении, так как считаю, что первые три строчки противоречат последним строкам. Никакая война не может обойтись без крови, а эту войну затеяли не мы. Так как же он склонен винить себя? В самом стихотворении есть слова: „речь не о том“. Так о чем же? Я не знаю».
«Эта позиция верна, если изменить местоимение „я“ на „они“, имея в виду руководство, управление во время войны. Это было бы вернее, и стихотворение приобрело бы смысл».
«Это стихотворение мог бы написать не рядовой человек, а человек, командовавший отрядом, ротой и другими соединениями».
«Я не понимаю, как мог бы он сберечь. Он же не мог своей грудью всех защитить от пуль».
Были и ответы, авторы которых увидели в стихотворении смысл прямо противоположный тому, что вкладывал поэт:
«Поэт пытается как-то себя успокоить».
«Он занимается самовнушением, что на нем нет никакой вины. Чтобы свалить с души камень, он внушает себе, что не виноват».
«Написав это стихотворение, он пытается освободить людей от чувства вины».
Что за этим: непонимание стихотворения или неприятие совестливости автора? Что это: эстетическая глухота или нравственная недостаточность? Или вообще такая постановка вопроса неправильна? Но еще раз повторю: установки ЕГЭ на верный ответ, прибавляющий баллы, стремление к правильному однозначному и всеобщему ответу, снижение оценки в ЕГЭ по литературе до нуля за искажение позиции автора — это обесценивает всю работу, обуздывает разум и чувства.
А в 2005 году стихотворение было понято. Почти все писали о том, что нерв стихотворения — в конфликте разума и сердца, мысли и чувства, логики и совести.
«Разум мыслит логически, сердце говорит правду».
«Но все, что говорит ему разум, разбивается о душевную боль и муку».
«Разум говорит, что он не виноват в смерти солдат, а сердце все же страдает».
«Он виноват перед самим собой, перед своей совестью».
«Сколько бы автор ни убеждал себя в своей невиновности, боль в сердце он заглушить не может. Все утверждения автора в том, что он не виноват, тщетны. Он никогда не сможет скинуть с плеч этот тяжкий груз. Душевные мучения и терзания навсегда укрепились в его сердце».
«Умом он понимает, что его вины нет „в том, что другие не пришли с войны“, но сердце сжимается при мысли об этих людях, „кто старше, кто моложе“. Он не мог их сберечь, война принесла море горя во многие семьи. „И все же, все же, все же“… Все же боль осталась в сердце».
«Многоточие в конце стихотворения указывает на какую-то недосказанность, на то, что подобные мысли и чувства терзают автора постоянно и, видимо, не покинут никогда».
Приведу одно сочинение полностью:
«Стихотворение Твардовского наполнено болью, запекшейся на сердце. Он вернулся с войны, а многие не вернутся уже никогда. Неизвестные ему люди и, напротив, очень близкие, остались там. Когда читаешь слова „кто старше, кто моложе“, перед глазами возникают образы солдат, и как-то тяжело становится. Это воспоминания о тех, кто, возможно, когда-то служил вместе с ним, смеялся, дышал. Твардовский понимает, что вины его в этом нет, в том, что они погибли. Он говорит: „Я знаю“. Не „я думаю“ или „мне кажется“, а „знаю“. Но сердце невольно сжимается. Он жив, а они погибли. В стихотворении это передано интонацией. Какие-то пики, напряжение нарастает, потом спад. „Остались там“ — идет спад, и снова вверх: „Речь не о том“! И постепенно опускается все ниже: „И все же, все же, все же“… Здесь нет лишних слов, но это недосказанное чувствуешь, когда читаешь. Эти слова застревают в горле. Переживая тяготы войны вместе, люди становятся родными друг другу, терять их всегда трудно. Умом он понимает, что его вины нет: „никакой моей вины“, но в сердце все равно остается боль. И это противоречие в стихотворении: „Я их мог, но не сумел сберечь…“ „Речь не о том, но все же, все же, все же“»…
А вот неожиданный поворот: в тот год 14 человек (а это 19 %) написали о другом:
«Многие не пришли с войны, а он, ПОЭТ, пришел. Солдаты гибнут, а ты — журналист, ты не воюешь. У тебя другие цели».
«Он был на фронте, но как наблюдатель, писатель».
Однажды я позвонил Андрею Михайловичу Туркову, фронтовику, автору книги о Твардовском, хорошо знавшему поэта. И он подтвердил, что Твардовский действительно переживал то, о чем писали мои ученики. Эти переживания отразились в его дневнике.