«Будь моей грешницей»

Глаза отчаянно ищут Абрахама и Сэмми — обоих удерживают. Их фигуры почти скрыты за подавляющим числом охранников.

— ДАЙНА! — Панический крик Сэмми прорезает хаос, эхом разносясь в воздухе, а следом раздаются звуки ударов плоти о плоть. Они убьют его — столько ударов он уже принял.

— Ты, ёбаный предатель! Я тебя, блядь, убью, Зик! Как ты мог предать её?! Как ты мог сделать это с Габриэлем?! — орёт Абрахам, и несколько охранников не выдерживают его яростного рывка ко мне. А Зик отказывается даже смотреть в их сторону. Трус, блядь.

— Ты наконец поступил правильно, сын. Выбрав принести в жертву шлюху — этого демона, который пытался тебя развратить, — и спасти себя, ты будешь прощён. Все твои грехи будут очищены. Святому Отцу не нужно будет бросать тебя в адское пламя. Когда придёт время — тебе дадут другую Священную Жену. А эту сотрут со страниц истории. Забудут.

— Ты, кусок дерьма! — раздаётся голос Сэмми.

— Её состояние — твоё, сын. Ты приобрёл, даже согрешив. Ты понесёшь епитимью — но потом увидишь: всё будет хорошо.

— Вот почему ты нас предал? Из-за её, блядь, состояния?! — с болью выдавливает Эйб.

— Возьми клинок, сын. Сделай дело Господа. Очисть землю от этой мерзкой грешницы. Братство повелевает тебе исполнить долг. Если не сделаешь — она всё равно умрёт, Иезекииль. Но сначала мы её истязаем. Каждый по очереди. Заставим заплатить за каждый грех — а их у неё немало. — Ной смотрит на сына, бросая вызов. Подталкивая сделать выбор, который проклянёт его в любом случае.

— ЗИК! Не… делай… этого… блядь… — кричит Эйб почти сорванным голосом.

Иезекииль падает на колени передо мной, берёт клинок из руки отца. Глаза отказываются встречаться с моими. Боль в боку становится всё острее и почти невыносимой. Я смотрю, как Зик проводит окровавленной татуированной рукой по лицу. Кожа расписана красным — моей кровью и его. Нашей жертвой ради Ордена, которому он служит. Ордена, ради которого он меня предал.

— Не делай этого, Иезекииль! Пожалуйста, не делай! — Крики Сэмми разрывают сердце и заставляют слёзы течь по щекам. Мой рыцарь. Навсегда пытающийся защитить и спасти меня. На этот раз не сможет. На этот раз мне придётся заплатить за последствия своих поступков и чужого предательства.

Пожалуйста, возьми клинок и вонзи его в него. Пожалуйста, сразись за меня. За нас. Докажи, что не предал. Пожалуйста. Мысли несутся в голове — и тут же сменяются скорбью. Я знаю: он не выберет меня. Всё было ложью.

— Ну что, Иезекииль? — спрашивает Ной, проводя кончиком пальца по моей ключице. — Жаль, что я так и не успел тебя отведать, Дайна. Интересно, твоя киска была такой же хорошей, как у матери?

Упоминание матери зажигает последнюю искру ярости. Я пытаюсь вырваться из хватки за волосы и замахнуться избитыми руками. Левая даже не поднимается — безвольно висит. Бесполезно. Тело на исходе. От меня ничего не осталось. Я знаю: это последний миг моей жизни. Сюда привели меня все грехи. Сюда — в окружение, в меньшинство, в поражение. В предательство.

Единственное утешение — скоро я воссоединюсь с семьёй в загробном мире. Уверена, брат уже ждёт с открытыми объятиями. Моя неудача очистить этот мир от Братства — тяжёлое пятно на душе.

Зик наконец смотрит на меня — и я клянусь, в его глазах непромеримая скорбь. Как он смеет чувствовать печаль, когда именно он нас предаёт.

— Ты… худший… из них. Ты предал… тех, кто… защитил бы тебя. Тех… кто любил тебя. Ты — ничто… кроме мрази Братства. Смерть… будет милостью… которой ты не достоин. Гейб… счастлив… что в мире… вдали от тебя. Он был бы… разочарован. В отвращении. Жалкий. Предатель. — Слова с трудом срываются с онемевших губ.

Изумрудные глаза Зика полны теней и муки, когда скользят по моему лицу. Он даже не пытается скрыть свою боль и опустошение — от моих слов и от того, что сделал. От выбора, который уже сделал. Выбора предать меня и привести к смерти.

Я должна была бы захлебнуться гневом оттого, что в конце концов оказалась права. Но усталость теперь правит безраздельно — и это знание не даёт никакого утешения. Всё кончено. От меня ничего не осталось. Остался лишь один способ вырваться из оков плена, в которых я жила всю жизнь. Они убили мою душу давным-давно. Теперь забирают жизнь.

За его спиной раздаётся громовой рёв — оглушительный, словно крик измученного зверя. Этот звук разбивает остатки сердца и заставляет ещё больше слёз течь по щекам. Я перевожу взгляд за Зика — и вижу, как все мужчины в комнате пытаются удержать Сэмми. Даже несмотря на численное превосходство, он сражается с непреклонной решимостью, пытаясь добраться до меня.

Мой воин. Мой рыцарь. Мой вечный защитник. Моя любовь.

— НОЧНАЯ ЗВЕЗДА! Даже не вздумай, блядь, оставлять меня! — Из окружения раздаются стоны и звуки борьбы, пока Сэмми отчаянно пытается наносить удары и вырваться. — Я тебя, блядь, убью, Иезекииль!

— Атаси! Блядь! Нет!

Я возвращаю взгляд к Зику — в тот миг, когда огромное тело Эйба наконец вырывается из рук удерживающих и врезается в Зика, отталкивая его от меня. Его дрожащая рука с перебитыми пальцами тянется в воздухе между нами — прежде чем охранники успевают оттащить его назад. Тёмные, полные души золотые глаза встречаются с моими — и я вижу в их глубине отчаянное желание спасти меня.

— Что ты наделал, Зик? Что ты, блядь, наделал? Не делай этого, пожалуйста!

— Сделай это, Иезекииль. Убей грешницу. Сотри её пятно с этого мира. Братство повелевает тебе. Я повелеваю тебе. Ты должен защитить Орден от её грехов! — Голос Ноя гремит властью и яростью.

Я смотрю словно со стороны — будто всё вокруг движется в замедленной съёмке. В комнату врываются новые охранники и бросаются в свалку, пытаясь удержать Сэмми и Эйба. Тела обрушивают удары на двоих мужчин, яростно сражающихся, чтобы вырвать меня из неизбежной участи. Так и должно было случиться. Я знала это с того дня, когда решила очистить мир от Братства. Я всегда была обречена умереть. Вопрос был не «если», а «когда». И теперь моё время вышло.

— УБЕЙ ШЛЮХУ, ИЕЗЕКИИЛЬ! ОЧИСТЬСЯ ОТ СВОИХ ГРЕХОВ!

Глаза Зика встречаются с моими — и я вижу в их глубине нерешительность. Он теперь жалеет? Пойдёт ли против отца? Будет ли сражаться с нами против Братства? Он колеблется с клинком в руке — на лице чистая мука. Я пытаюсь глубоко вдохнуть. Это то, что он выбрал. То, чего, должно быть, хочет. Почему он медлит?

Он не сделает этого. Не сможет. Его чувства были настоящими. Он заботился обо мне — пусть и не глубоко. Мозг жалко кричит во мне полные надежды мысли. Глаза тяжелеют, но я клянусь — вижу, как его тело напрягается, и он двигается так, будто собирается развернуться и вонзить клинок в Ноя.

— Если ты не убьёшь её сейчас, Иезекииль, — наша договорённость аннулируется. Абрахам умрёт здесь как грешник и предатель — точно так же, как она. И я сожгу его тело. Они оба могут отправиться в адское пламя вместе.

Ясность пробивается сквозь затуманенный мозг — глаза фокусируются на Иезекииле. Его зелёные глаза встречаются с моими, и я вижу сожаление, светящееся из самых глубин души сквозь эти изумрудные зрачки. Он предал не нас. Он предал меня. Выбрал себя и Абрахама вместо моей жизни. Могу ли я винить его за желание спасти мужчину, которого любит? Пожертвовала бы я им, чтобы спасти Сэмми? Не знаю. Все мысли путаются.

— Если… в тебе… осталась… хоть частица… того мальчика… которого я знала… пообещай… мне… что защитишь… их. Пообещай… мне, Зик, — удаётся выдавить сквозь боль. Слова наполнены страданием, пока я пытаюсь достучаться до любой части Зика, которая ещё может мне помочь. Которая не предала всех нас.

Любой части, которая хотя бы спасёт двух других от гнева Братства. Агония проносится по телу — кажется, воздух в лёгких душит меня. Слеза медленно скатывается из глаза. Кровь стекает из уголка губ по дрожащему подбородку.