Страница 15 из 81
Дом, в котором жил трактирщик со своей женой и дочерью, был совсем небольшой и чем-то напоминал дом Марии. Правда, порядка тут было меньше, но на это я и вовсе не обращал внимания. Крапива села за стол, подперев голову руками. На меня она не смотрела, а я не мог оторвать от нее взгляда, оставаясь стоять на почтительном расстоянии и чувствуя себя максимально неловко.
— Мама с папой в городе сегодня. Мама заболела, и папа повез ее к священнику, — тихо сказала Крапива. Мне вдруг показалось, что она вот-вот расплачется.
— Я… пришел поговорить, — выдавил из себя я.
— Ну говори, — еле заметно кивнула девушка, не поднимая на меня глаз. — Твой друг сегодня уже приходил. Тоже поговорить.
— И что? — спросил я, запоздало отметив глупость вопроса.
— И ничего, — вздохнула Крапива. — Простоял так же, как ты, посередине комнаты. Говорил… Впрочем, это не важно.
Я хотел возразить, что нет, это очень важно. Важно даже не то, что говорил Орвин, а то, что Орвину говорила Крапива. И что теперь будет. И как быть нам всем. И еще много чего хотел я сказать, но тут она подняла голову, и посмотрела мне в глаза. В глазах стояли слезы, настоящие. Все слова застряли у меня в горле, и я лишь сделал шаг вперед, к ней.
— В прошлый раз… В прошлый раз я сказал, что ты очень красивая, — заговорил я, бросаясь в омут с головой. — Сказал, потому что не мог думать ни о чем другом. И я думал, что это странно, глупо. Что это наваждение, и это пройдет, но… Вот сейчас я тоже не могу думать ни о чем. Ты можешь ругаться на меня, ты можешь кричать на меня — это ничего не изменит. Не изменит того, что я чувствую… к тебе. Как ты мне нравишься. Но если…
Она быстро встала со стула и оказалась возле меня, глядя на меня снизу вверх. У меня моментально перехватило дыхание. Крапива протянула руку, и дотронулась до моего лица кончиками пальцев. И ничего нежнее этого прикосновения я никогда не испытывал.
Я шагнул вперед и обнял ее, прижав к себе. Я услышал лишь вздох, прерывистый и совсем тихий. Склонив голову, я нашел ее губы, и поцеловал их. Я часто представлял себе, как наверное нужно целовать девушку, иногда даже видел, как целуются взрослые, но я и не представлял, как это на самом деле. Ее губы были мягкими, невероятно теплыми и нежными. Она ответила на поцелуй, разрушив мое сознание и сразу же лишив меня контроля над собой.
Мы оказались на полу, одновременно рухнув друг на друга и переплетясь так тесно, что нас невозможно было разъединить. Больше всего на свете в этот момент я желал, чтобы время остановилось, предоставив нас друг другу навечно. Мы целовались — неумело, неуверенно и неловко, но это было совершенно неважно. Мои руки гладили ее спину, плечи, порой опускаясь ниже, запоминая ладонями все изгибы ее тела. Она вздрагивала от моих прикосновений, но лишь сильнее прижималась ко мне, сводя меня с ума окончательно.
Я совершенно не помнил, как стащил с себя рубаху и как она осталась без верха. Когда ее обнаженная обжигающая меня своим теплом кожа прикоснулась ко мне, мир вспыхнул в моих широко открытых глазах. Ее глаза была закрыты, а я не мог не смотреть на ее красоту, пленяющую меня. Моя ладонь опустилась на ее грудь, и она едва слышно застонала. Я спустился цепочкой поцелуев по ее шее ниже, к ложбинке между ключиц. Потом, уже совсем не управляя собой, я просто дышал, жил в проходящем моменте, вдыхал запах ее волос, целуя каждый сантиметр ее кожи. Мы оба сошли с ума, мы оба были одержимы друг другом, и ничего другое в этом мире не играло абсолютно никакой роли. Моя рука, скользнув на ее талию, нерешительно остановилась на поясе ее штанов. И она чуть приподнялась над полом, позволяя мне раздеть ее полностью, безмолвно соглашаясь на это.
Я ничего не понимал, и не хотел понимать. Я желал лишь эту девушку, жаркую и возбужденную, а она желала меня. Мы ничего не знали о том, что происходит в такие моменты, но инстинкты взяли свое. Мир сложился в причудливую мозаику и взорвался в наших эмоциях в первый раз — неуклюжий и быстрый, но чувственный и невероятно приятный.
После мы лежали рядом среди разбросанной одежды, обнимая друг друга и не решаясь отпустить ни на миг. Я не мог насмотреться на нее, иногда осторожно прикасаясь губами к ее коже. Мы не сказали ни слова, да и не нужны сейчас были слова. Ее голова лежала на моем плече, и я готов был убить любого, кто осмелился бы сейчас прервать это почти невыносимое ощущение счастья.
Время… Только оно могло вмешаться и остаться безнаказанным. Я почувствовал, что она замерзает. С удивлением осознал, что и мне холодно, но это сейчас ничего для меня не значило. Я подтянул лежащую рядом со мной мою рубаху, и с легким сожалением укрыл Крапиву тканью. Она подняла голову, и посмотрела на меня так, что я не смог ее не поцеловать. Мои губы болели от непривычного занятия, и были, кажется, прокушены в нескольких местах — причем я не был уверен, чьи зубы в этом повинны.
— Не уходи, — прошептала она, оторвавшись от моих губ.
— Я не ухожу, — прошептал в ответ я.
— Я имею в виду — никогда не уходи…
— Но…
— Я знаю. Не надо говорить. Я знаю, это невозможно. Но я… Я не могу тебя отпустить. Я так плакала…
Я не смог ей ничего ответить. Лишь постарался укрыть ее собой, согреть своим теплом. И я надеялся, что это говорит громче слов.
— Не слушай меня. Это я так, не всерьез. Ты уйдешь, я понимаю. Но ты вернешься. Правда?
— Я не уйду. Меня не будет рядом с тобой, но теперь мы — вместе. Навсегда. Я не умею это объяснить… Но я не могу думать ни о чем другом, только о тебе.
— Даже когда ты летаешь там, наверху?
— Всегда.
— Врешь, конечно… Но это так приятно…
Это было приятно.
А кроме того, я не врал.
Я вышел из дома Крапивы в темноту. Я настоял на том, чтобы она меня не провожала, потому что оставить ее сейчас было для меня мучением. Мы еще долго обнимались в гостинной, целуя друг друга измученными губами. Наконец, я усадил ее на стул, и вышел из дома, не оглядываясь. Я прикрыл за собой дверь, и пошел отвязывать дремлющую лошадь. Мы с Крапивой не давали друг другу никаких клятв или обещаний. Подумав об этом, я усмехнулся — как ничтожны были слова по сравнению с тем, что я чувствовал. Как незначительны они были. Все важное было в сердце. Только сейчас, сев в седло и направившись в обратный путь, я подумал об Орвине. Впервые в жизни я не знал, что нужно ему сказать. Впервые в жизни я не был готов говорить правду своему другу. Это меня огорчило, но и к этому разговору я тоже не буду готовиться. Впервые в жизни я кажется осознал, что кажется в жизни есть что-то, что сильнее дружбы.