Страница 16 из 81
Орвин сидел в темноте на ступеньке у входа в дом. Ждал меня. Я внутренне вздрогнул, прикинув, сколько он вот так уже сидит.
— Все спят. Доктор в доме, сержант где-то в сарае устроился. И только Георг пошел спать в вирон.
— А ты?
Орвин помолчал. От теребил в руках какую-то маленькую корзинку, для ягод. Я спешился, привязал лошадь к столбу забора, и подошел к нему.
— Поговорили? — спросил он.
— Поговорили.
— Ну, поздравляю. У меня, знаешь ли, не получилось толком поговорить. Я вот тебя ждал, и все время спрашивал себя, ну как же так? Я же хорошо говорю. И складно, между прочим. И вроде не трус. Хотя трус, конечно, но все же. А с ней — не смог. Стоял как истукан, посередине комнаты. Бормотал что-то.
— И… вообще ничего не говорили? — спросил я хрипло.
— Говорили. Она говорила, а я — слушал. Что-то про настоящую дружбу, про поддержку. Про брата, которого у нее нет, а так хочется. Что-то еще, я уже толком и не помню.
В словах Орвина звучало столько боли и горечи, что меня разрывало и выворачивало наизнанку. Я представил себя на его месте, выслушивающим что-то подобное от девушки, в которую влюблен, и вздрогнул. Я не знал, что сказать своему другу в такой ситуации.
— Так что, считай, никакого разговора у нас и не было. Ну, то есть был, но лучше бы его не было. Не то, что у вас.
— Я… Мы… В общем, мы…
— Заткнись. Не смей. Не говори. Закрой рот. — Орвин упрямо смотрел в корзинку в своих руках, которую он практически расплел. — Это… видно. И я тебя ненавижу прямо сейчас.
Я опешил от того, что это было правдой. И от того, что понял, какую смелость и силу надо иметь, чтобы такое сказать. Мне стало невыносимо грустно. Я осознал, что в глазах Орвина являюсь единственным виновником его положения, но сам не чувствовал за собой вины.
— И что теперь? — спросил я после паузы.
— Не знаю, — пожал плечами мой друг. Неужели
бывший
друг? — Не готов тебе ответить на этот вопрос. И себе тоже не готов.
Я молчал. Что мне сказать? «Мне жаль» было бы правдой лишь с одной стороны и насмешкой — с другой, и Орвин бы это понял. Извиняться мне было не за что. Мне было на самом деле невероятно жаль его, но говорить об этом сейчас было бы неверно, неправильно. Ему сейчас жутко, ему сейчас плохо, и никакого чувства жалости от меня он сейчас не примет. Поэтому я стоял рядом и молчал. Орвин посидел еще минуту, потом осторожно положил растерзанную корзинку на крыльцо и поднялся.
— Пойду спать.
Он прошел куда-то мимо. А я не стал его задерживать и что-то пытаться выяснить. Мы во всем разберемся, так или иначе. Но — не сейчас.