Страница 9 из 76
Глава 3
Гагина.
Я перечёл ещё раз, и буквы не переменились. Заявившаяся на торг под нумером девятым, через поверенного, вдова коллежского советника Елена Кирилловна Гагина.
— Что там? — Лемке заглянул мне через плечо. — Кто?
— Гагина.
— Гагина? — Он снял очки. — Та самая? С попечительством?
— Та самая.
Мы поглядели друг на друга, и на лице у немца было ровно то же, что и у меня внутри. Полное непонимание.
Гагина мне не враг. Гагина отбила у Красовского его салонную войну, когда тот собирал против меня подписи, и первой сказала ему при всех, что такое в её доме недопустимо. Гагина учредила у себя попечительство и стала для моей больницы тем, чем для завода бывает вода. Через её гостиную ко мне пришли две тысячи триста рублей на оспу. Она мне помогала, я ей помогал, мы с ней воевали на одной стороне.
Зачем вдове коллежского советника перегонный куб на сорок вёдер?
Ответа у меня не было, и это раздражало сильнее, чем если бы в листе стоял Функ.
— Порфирий Саввич, — спросил я. — Вы знали?
— Не знал, — стряпчий развёл руками. — Заявку подали нынче утром, через человека. Деньги внесены наличными, всё по форме. Что-нибудь ещё, Михайло Алексеевич?
— Нет. Торгуем.
Торги шли своим чередом, и до седьмого нумера мы досидели, как досиживают до конца долгой обедни.
Зала гудела. Оценщик за столом, красный, охрипший, выкликал вещи и цены, приказчики торговались за корыта, двое медников грызлись за медный лом, и всякий раз, как молоток бил по столу, кто-то в толпе крестился, кто-то плевал.
Я сидел у стены с Лемке и с Порфирием Саввичем, а торговал за меня приказчик Ознобишиной, которого купчиха прислала мне на этот случай. Так велел стряпчий, и был прав. Лекарь Салтыков, торгующий за краденый у него же куб, это разговор для гостиных, а приказчик с Апраксина это просто приказчик.
Предел свой я посчитал ещё дома. Столько-то есть, столько-то можно занять у барона, дальше нечем. Медь нынче дорога, война, и это знали все в зале.
— Нумер седьмой! — выкликнул оценщик. — Куб медный, перегонный, вёдер на сорок, с погибом горловины. Оценён в четыреста рублей. Кто даст четыреста?
— Четыреста! — Медник, рыжий, в кожаном фартуке поверх кафтана.
— Четыреста двадцать, — второй медник, чернявый, поменьше.
— Четыреста пятьдесят, — спокойно сказал приказчик Ознобишиной, и я поглядел на него с одобрением. Купчиха умела выбирать людей.
— Пятьсот!
— Пятьсот десять.
— Да что ж он, золотой у вас, что ли? — рыжий обернулся к зале. — Мятый весь, горло сбито…
— А ты не бери, коли мятый, — ответили ему из толпы, и зала засмеялась.
Оба медника торговались всерьёз, куб им был нужен на лом, медь есть медь. Мой приказчик поднимал спокойно, по десятке, как ему было велено, и не глядел в мою сторону.
— Ежели он выйдет за семьсот, герр Салтыков, — проговорил Лемке мне на ухо, — я подложу из своих. У меня отложено на новую полуду.
— Не подложите. Полуда нужнее.
К шестистам один медник отпал, махнув рукой. К семистам я подобрался к своему потолку и почувствовал, как у меня взмокла спина.
— Семьсот двадцать, — сказал второй медник.
— Семьсот тридцать, — сказал мой.
— Семьсот пятьдесят.
Я посмотрел на приказчика и едва заметно качнул головой. Дальше было нечем. Ещё десятка, и я залезал в те деньги, которых у меня не было, и в те, которые были не мои.
И тут из дальнего угла залы поднялся человек, которого я до этой минуты не замечал. Гладкий, в чёрном, с папкой.
— Тысяча, — произнёс он ровно.
Зала охнула. Медник открыл рот и закрыл. Оценщик, помедлив, ударил молотком.
— Тысяча рублей. Поверенный госпожи Гагиной. Продано!
Я сидел у стены и не двигался.
Вот так. Не Функ, не Красовский, не тот, кто стоит над ними с деньгами. Своя. Человек, которого я считал союзником, вырвал у меня куб на глазах у всей управы, и вырвал так, что торговаться было бесполезно. Тысяча. Она положила две с половиной моих цены, чтобы никто и не думал спорить.
— Что за чертовщина… — проговорил Лемке рядом.
Я не ответил, потому что не знал.
При разъезде она подошла ко мне сама. Собольи меха, веер в руке, лицо спокойное и очень довольное собой, как у человека, у которого всё вышло, как задумано.
— Михайло Алексеевич. Не глядите так, будто у вас украли последнее.
— Не украли, Елена Кирилловна. Купили. Только я не понимаю, зачем.
— А вы всё должны понимать? — Она приподняла бровь. — Это, полагаю, лекарская привычка. Всякой вещи причину подавай.
— Привычка, сударыня. Дурная, но своя.
— Ещё бы вы понимали. — Веер шевельнулся. — Скажу так. Вещь эта вам нужна, это я поняла давно, ещё когда вы у меня в гостиной про телят рассказывали, а глаза у вас были совсем про другое. Ну так вот. Ежели она вам и правда нужна, приезжайте вечером ко мне. Как обычно. Там и поговорим.
Она наклонила голову и пошла к карете, а я остался стоять, и запах её духов висел в воздухе. Тяжёлый и сладкий.
Дом с грифонами вечером оказался точно таким же, как в тот самый раз, когда я впервые говорил с Гагиной наедине. Тишина. Ни гостей, ни свечей в зале, только в малой гостиной горел камин.
Она приняла меня одна. Обычай такого не одобряет, но она вдова, я лекарь, и нашей братии в этом веке позволено многое. Правда, стоит отметить, позволено куда меньше, чем в моём веке. Это я тоже понимал и учитывал.
Первые четверть часа мы говорили о деле, и я не понимал, куда она ведёт.
— Да, купила, — сказала она. — Нет, не для того, чтобы перепродать. Мне ваши семьсот рублей ни к чему, у меня свои есть. И не для того, чтобы вам досадить, вы это, надеюсь, понимаете. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — Впрочем, об этом после. Мне нужно отойти на минуту, простите. Сидите, грейтесь.
Она вышла. Я сидел, грелся и глядел на огонь, и на душе у меня было неспокойно, как бывает, когда больной улыбается слишком долго.
Что-то здесь не так.
Вернулась она через четверть часа.
И вошла она в другом платье. Утреннее, домашнее, лёгкое, шёлковое, накинутое, судя по тому, как оно лежало, на одну ночную сорочку и больше ни на что, я это увидел сразу. Волосы распущены. Ноги в туфельках, и чулок на них нет.
Я врач. Я вижу тело под платьем так, как другие не видят. И я увидел всё, что было под этим шёлком, за одну секунду, и понял, что вижу это не случайно.
Она села рядом. Близко.
— Вы замёрзли, — сказала она тихо. — У вас руки холодные, я заметила ещё в управе. Дайте.