Страница 10 из 76
Она взяла мою руку в свои, и ладони у неё были горячие.
И тут во мне заработало то, что работает всегда, даже когда я этого не хочу. И к счастью, этой частью тела была голова.
Куб. Тысяча рублей. Как обычно, приезжайте вечером. Четверть часа за дверью. Шёлк. Это была не женщина, потерявшая голову. Это был рычаг. Куб был поводом, и я был человеком, которого этим поводом сюда привели.
Манипуляция. Умная, красивая, тёплая, но манипуляция.
Я осторожно высвободил руку.
— Елена Кирилловна. Давайте про куб.
Она замерла. Потом откинулась на спинку дивана и засмеялась, коротко, невесело.
— Про куб. — Она поглядела на меня. — Господи, до чего же вы… Вы правда сейчас думаете про медь?
— Я думаю, зачем вы её купили. И думаю, что медь тут ни при чём.
— А ежели при чём? Ежели я вздумала торговать хиной?
— Тогда вы бы прислали за мной стряпчего, а не отходили на четверть часа переодеться. — Я сказал это мягко, как мог. — Елена Кирилловна, я вас очень уважаю. Именно оттого давайте без этого.
— Без чего?
— Без театра. Вы играете хорошо, я видел вас в гостиной, но со мной не надобно. Я лекарь, и вижу, где болит. У вас болит не куб.
Она долго молчала, глядя мне в лицо. Потом что-то в ней отпустило, я увидел это по плечам.
— Ни при чём, — согласилась она. И перестала играть.
И вот тут я услышал правду, и правда была проще и горше, чем я ждал.
Она не собиралась торговать кубом. Она купила его затем, чтобы я приехал. В первый раз она проверяла меня, и я тогда понял это сам, и проверку прошёл. Красовский годами поил её опием, деверь чуть не подвёл под опеку, и ей нужно было знать, не окажется ли новый лекарь ещё одним из этих. Не оказался.
А нынче это уже не проверка.
— Мне уже к тридцати, Михайло Алексеевич, — сказала она ровно, глядя в огонь. — Я вдова. У меня есть деньги, дом и салон, и во всём этом нет ни одного человека, которому я нужна. Меня лечили опием и хотели запереть, и все вокруг это знали и молчали. А вы сели, посчитали мне пульс и сказали, что я здорова, и это был первый раз за много лет, когда мужчина в этом доме сказал мне правду. — Она повернулась. — Вы единственный человек в этом городе, который меня не боится и не обманывает. Я не дура и вижу, что вы меня не любите. Мне и не надобно любви, я не девочка. Мне надобен муж, которому я могу верить. Вот и всё моё предложение, и куб тут ни при чём.
Она замолчала.
А я сидел и понимал, что вот сейчас надо ответить, и сделать это так, чтобы не соврать и не обидеть человека.
Внутри у меня в это время шло два разговора разом.
Один был честный и очень мужской. Она была хороша. Умна, красива, откровенна, и рядом с ней было тепло, и провести с ней ночь было бы, полагаю, приятно. Врать себе тут было бы глупо.
А второй разговор был трезвый. Это не мой век. В моём можно было завести лёгкую связь и назавтра о ней забыть, и никто бы не умер. Здесь связь не бывает лёгкой. Здесь у неё есть деверь с прошением об опеке, у меня донос в ведомстве и дуэль на снегу, а вокруг нас люди, которые собирают на меня всё, что можно собрать. Ночь в этом доме через неделю станет разговором в гостиных, а через месяц бумагой. Это была бы петля, и надевать её на шею мне не хотелось.
Третье, простое. Она была не мой человек. Я это знал, и знал, что она сама это знает.
Но самое главное даже не это. Уже некоторое время мне нравилась другая.
— Елена Кирилловна, — сказал я. — Послушайте меня, и послушайте до конца, потому что второй раз я это сказать не сумею.
Она подняла глаза.
— Вы красивая женщина. Это не любезность, я говорю как есть. Об этом вечере не узнает никто, ни одна душа, ни здесь, ни на том свете. И дело не в вас. — Я поискал слова. — Дело в том, что я не готов ни к какому браку, ни с кем, и не желаю его. У меня нет к вам того, что должно быть, и врать вам в этом я не стану, вы правды от меня ждали, вот вам правда. Вы её заслужили. А человека, который войдёт в этот дом мужем без того, что должно быть, вы заслужили меньше всего.
Она долго молчала. Огонь трещал.
— Знаете, что хуже всего? — проговорила она наконец. — Что вы правы. И что я это знала, когда вас звала. — Она встала, запахнула платье и подошла к камину. — Куб ваш. Заберите его даром. Мне он не нужен, я не медник.
— Даром не возьму.
— Отчего же?
— Оттого, что даром отдают то, что хотят потом вспомнить. — Я поднялся. — Я выкупаю его у вас. Семьсот пятьдесят, моя последняя цена на торгу. Деньги передадут завтра. Куб велите отправить в аптеку Лемке. Там его ждут.
Она обернулась и посмотрела на меня долгим взглядом.
— Упрямы вы, господин лекарь. Хорошо. Семьсот пятьдесят. — Она помолчала. — Знаете, что странно? Меня только что отвергли, а мне почти не обидно. Со мной так не поступал никто. Не отказывал так, чтобы после хотелось сказать спасибо.
— Не благодарите. Я вас, кажется, всё-таки обидел.
— Обидели. — Она подняла подбородок, и в ней снова проступила та Гагина, что командовала гостиной. — Только не думайте, что этим кончилось. Я так это не оставлю. Я своего добьюсь, Михайло Алексеевич, я всегда добиваюсь, спросите кого хотите.
— Спрошу, — сказал я. — А теперь позвольте и мне вопрос.
— Извольте.
— Письмо. Без подписи, на дорогой бумаге, с духами. Две недели назад. Это вы писали?
Она поглядела на меня с таким искренним недоумением, что играть его было бы невозможно даже ей.
— Какое письмо? Я вам ни разу в жизни не писала.
Вот и всё. Вот и рухнула моя главная догадка. Кто бы ни писал мне на той бумаге, это была не Гагина.
Пасха в этот год пришлась на шестое апреля, и в дом на Литейной у меня на глазах вернулся учитель.
Уже не беглец, которого прячут во флигеле. И не хворый, которого выхаживают. Лука Осипович вошёл в столовую к разговению в своём прежнем сюртуке, вычищенном Гришкой до блеска, и на пороге остановился, будто не был уверен, что ему сюда можно, и я это заметил первым.
Дальше можно было не сомневаться. Митя вылетел из-за стола первым, за ним Николенька, и оба повисли на нём, как повисали на мне три недели назад, только громче.
Николенька требовал, чтобы ему немедля объяснили, отчего семинарист ходит ферзём, как конём, и Готье, держа его на руках, отвечал серьёзно, что ферзь семинариста есть предмет для отдельной беседы. Настя стояла у стола и улыбалась, и Дарья Гавриловна вытирала глаза передником, и барон, тучный, важный, в халате, командовал наливать всем и учителю первому.