Страница 67 из 76
— Ты пойми одно, — продолжал я спокойно. — Тебе платили серебром за то, чтобы ты остался в тени и молчал. Ты в тени уже не стоишь. Молчать тебе платить никто больше не станет. А вот те, кто платил, теперь очень захотят, чтобы ты молчал даром и навсегда. Подумай, кому ты нынче нужнее живой. Им или нам.
Это он понял. Я видел, как что-то изменилось в его перевязанном лице.
— Человек подошёл, — сказал он глухо. — Зимой ещё. У кабака, что на углу. Сказал, что знает, сколько мне платят, и знает, что у меня баба в деревне хворает и деньги нужны.
— Какой человек?
— В сером кафтане. Сухой такой. Лет пятьдесят. Говорит чисто, как приказчик из хорошей лавки. Имени не сказывал, и я не спрашивал.
— Что велел?
— Сперва ничего. Глядеть велел. Кто к барону ходит, о чём говорят за столом, куда вы, барин, ездите и когда. Платил по полтине за раз. — Капитон сглотнул. — Потом велел про шкаф. Где склянка стоит, как заперто. Я сказал. Он через неделю принёс другую склянку и велел подменить.
— Ты знал, что в ней?
— Он сказал, что барин полечится и встанет. — Капитон поглядел на барона и опустил глаз. — Полечится, говорит, и встанет. Я и подумал, что оно так. Я в снадобьях не разумею.
Барон в кресле пошевелился, и Сергей у двери сделал шаг, и я поднял руку, останавливая обоих.
— Дальше.
— Дальше велел шкаф ломать, чтобы на замок подумали. Я сломал. А после, как барин встал, серый сказал, что дело не вышло, и дал мне склянку с бумагой. Велел положить к бумагам лекаря, к тем, что барон у себя держит, и лежать ей там до его слова.
— До какого слова?
— Не знаю. Сказал, придёт срок, он скажет. Сказал ещё… — Капитон помолчал. — Что лекарь скоро в большие люди пойдёт, и надо, чтоб у больших людей нашлось на него что-нибудь.
Я поглядел на барона, и он ответил мне тем же взглядом. Оба мы подумали об одном и том же, и слово «Павловск» никому из нас произносить не понадобилось.
— Когда встречаетесь? — спросил я.
— В воскресенье, после обедни. В трактире у Сенной, где извозчики. Он всегда там сидит, у окна, и я подхожу первый.
Дальше спрашивать мне было нечего. Всё, что знал этот человек, он выложил, и знал он немного, потому что таких людей и берут за то, что они знают немного.
Капитона увели, и мы остались втроём.
— В полицию, — сказал барон. — Нынче же.
— Пётр Кузьмич, дайте мне подумать вслух, а после решайте, дом ваш. — Я встал. — Полиция возьмёт истопника и запишет истопника. Серого она не возьмёт, потому что он не придёт туда, где полиция. А серый это единственная нитка к тем, кто платит. Оборвём её нынче, второй такой не будет.
— И что ты предлагаешь?
— Воскресенье. Трактир у Сенной. Серый сидит у окна и ждёт своего человека. Пусть человек придёт. Только не Капитон, а тот, кто сумеет разглядеть серого, запомнить и проводить до дома. Антон Николаевич Ртищев отставной офицер, и лицом его в трактире не знает никто.
— Ртищев хром, — сказал Сергей от двери.
— Хромой офицер в трактире у извозчиков как раз никого не удивит. А проводить серого можешь ты. Издали.
Сергей и барон переглянулись, и по этому взгляду я понял, что отец и сын в первый раз за долгое время думают одинаково.
— До воскресенья, — сказал барон. — А после, ежели твой серый не явится, истопника в полицию, и не спорь.
— Не буду.
Одно я отметил себе отдельно, когда шёл к себе. Записи мои по эфиру, те, что Виллие велел держать в одном списке, в печь не попали. Они лежали у меня, а не на столе барона, и это единственное, чему я в ту ночь по-настоящему обрадовался.
Бумаги общества, сгоревшие в печи, оказались единственной потерей, о которой я не пожалел.
Порфирий Саввич, наш стряпчий, держал их в двух списках. Он завёл эту привычку с бумаг о передаче двора, когда возил копии по ведомству, и с тех пор всякий лист у него существовал дважды. Я смеялся над этим поначалу. Теперь не смеялся.
Он привёз мне второй список через два дня и сам вызвался разложить перед бароном всё дело по статьям, потому что Пётр Кузьмич, как компаньон, имел на это право, а спрашивал последний раз ещё в первую зиму.
И вот мы сидели в кабинете, проветренном, с новым сукном на столе, и Порфирий Саввич раскладывал листы, а я говорил.
Стряпчий наш был человек сухой, точный и не любивший слов, где хватало цифры. Он раскладывал листы так, как я раскладываю инструмент перед работой, каждый на своё место, и по одному этому я понимал, что итог внизу ему нравится.
— Первое, Пётр Кузьмич. Соль.
— Хина, — уточнил барон, устраиваясь в кресле. — Говори по-людски.
— Хинная соль. Куб за Рогаткой варит пятую закладку. Выход против старого куба впятеро, я обещал, и он вышел. Соль идёт фунтами, а не унциями. Берут аптеки, кроме Функовой, берёт Мариинская для обозов, взяли два госпиталя. — Я положил перед ним лист. — Вот что она принесла за весну. Больше, чем трубки и градусники за всю прошлую зиму вместе.
Барон поглядел на цифру и поднял брови.
— Это с одного куба?
— С одного. А Виллие ждёт пробную партию для армии. Ежели она пройдёт, куб понадобится второй.
— С ума сойти…
— Второе, — продолжал я. — Трубки. Сила Гордеич режет их дюжинами и с каждой проданной под клеймом наша с вами доля. Третье, градусники Акима Фадеича, те же дюжины, идут по лекарям в Москву и в Ригу. Ваша четверть сверху, Пётр Кузьмич, за эти полгода выросла.
— Четверть… — Барон крякнул с удовольствием. — Загряжский своего рысака давно проел. А градусники всё несут. Дальше.
— Дальше инструмент Шамшева. Зажимы с защёлкой берут госпитали, и берут не по одному. Доход пополам, как уговаривались. Сверху ещё мои собственные инструменты. Пробы коры просели из-за даровых бумаг Функа, врать не стану. Но Виллие велел описать мою пробу для военной фармакопеи, и когда она там встанет, за пробой пойдут к нам, а не к Функу, потому что армия верит книге, а не аптекарю.
— А больные?
— Больные платят. — Я помолчал, потому что это было для меня самым новым. — Круг её превосходительства Хвостовой оказался широк. Дамы везут ко мне кожу, старики сердце, отставные колени. Платят так, что жалованье всем нашим людям на дворе кроется само, без вашего кошелька и без моего.
Порфирий Саввич подвинул барону последний лист.
— Итог за весну и начало лета, Пётр Кузьмич. Внизу.
Барон поглядел на итог, потом на меня и потом опять на итог.
— Михайло, — сказал он медленно. — Ты понимаешь, что твой двор себя окупил?