Страница 66 из 76
Глава 17
Печь в июне стоит с закрытой вьюшкой. Тяги в ней нет никакой.
Я понял это на долю секунды раньше, чем Капитон, и оттого сразу же отступил, а он этого сделать не успел. Огонь, которому некуда было уйти в трубу, вырвался из топки в комнату, разом, с гулом, и вместе с ним в кабинет ударил дым. Капитон отшатнулся с воплем, закрыв лицо руками, и свеча выпала у него из пальцев.
— Сергей! — крикнул я.
Дверь распахнулась. Сергей влетел в кабинет, не спрашивая меня ни о чём, увидал горящую печь и человека у неё и сделал то, что обещал. Коротко и ловко, крови я не увидел. Капитон даже не понял, откуда взялся пол, на котором он вдруг оказался лицом вниз с заломленной за спину рукой.
— Гришка, воды! Всё, что найдёшь!
Гришка уже гремел в коридоре.
Я сорвал со стола зелёное сукно, скинув с него подсвечник и чернильницу, и ударил им по огню в топке, сбивая пламя. Бумага горит быстро и гаснет быстро, ежели ей не давать воздуху. Я бил сукном, покуда из топки не пошёл вместо пламени густой белый дым, и потом ещё, для верности.
Дым стоял в кабинете такой густой, что резало глаза. Я распахнул окно, и ночной воздух пошёл внутрь, а дым наружу, тяжело, неохотно.
Гришка вбежал с двумя вёдрами, и первое я велел ему лить в топку, а второе поставить и не трогать.
— Всё? — спросил он, тяжело дыша.
— Всё.
Я оглядел кабинет. Опалённое сукно на полу. Мокрая чёрная каша в топке, в которой уже нельзя было разобрать, где мои столбцы, где тетрадь с алебастром, а где бумаги общества, что я недавно отдавал барону. Опрокинутая чернильница. И Капитон под коленом Сергея, который держал его как преступника и не выказывал ни малейшего намерения отпускать.
А в дверях стоял барон.
В халате, со свечой, с саблей в другой руке, которую он, как я догадывался, снял со стены по дороге. За его спиной толпилась вся дворня, и над плечом у него белело лицо Дарьи Гавриловны.
Пётр Кузьмич осмотрел кабинет. Печь. Сукно. Сына на полу с человеком под коленом. Меня у окна.
— Михайло, — сказал он очень тихо, и я предпочёл бы, чтоб он кричал. — В моём доме. Ночью. Пожар, драка, мой сын на полу. Мне ни слова не сказали… Да что тут у вас творится⁈
Дворню он выгнал одним движением руки, и я вздохнул свободнее. Дарья Гавриловна осталась, и он не стал с ней спорить. Она глядела на Капитона так, как, по моему разумению, смотрят на вещь, которая двадцать лет стояла в углу и вдруг оказалась чужой.
Объясняться я стал сразу, потому что откладывать такие разговоры до утра значит проиграть их.
— Не сказали мы вам, Пётр Кузьмич. Это правда. — Я шагнул от окна и встал так, чтобы он видел меня, а не дым. — А теперь послушайте, почему. Этот человек, — я кивнул на Капитона, — подменил вам склянку с наперстянкой. Он вас травил. И приходил в кабинет снова, чтобы подложить в бумаги улику. Я знал это со вчерашнего вечера наверняка и хотел взять его с делом в руках, потому что без дела в руках он бы отперся, а вы бы держали в доме лазутчика ещё год.
— И потому не сказал мне.
— Потому не сказал. — Я выдержал его взгляд. — Вы после отравления встали на ноги три недели тому назад. Я слушаю ваше сердце всякий вечер и знаю ему цену. Ежели бы я сказал вам вчера, что ваш истопник вас травил, вы пошли бы к нему нынче же, сами, с этой вот саблей. И я не знаю, кого бы из вас двоих мне пришлось спасать. Я вас щадил, Пётр Кузьмич. Щадить и обманывать не одно и то же, и разница между ними вот. — Я показал на пол. — Он лежит. Вы стоите.
В кабинете стало тихо. Только Капитон сипел под коленом у Сергея, и с улицы тянуло на меня сыростью.
Барон долго смотрел на меня. Потом на сына. Потом на связанного человека, у которого половина лица была красной и уже пошла пузырями.
— Так это он мне склянку… — проговорил барон, и договаривать не стал. Голос у него сел, и я шагнул к нему прежде, чем понял, что делаю, потому что цвет его лица мне не понравился. Он отмахнулся. — Не лезь. Стою. Всё хорошо! — затем перевёл взгляд на сына. — Сергей. Ты знал?
— Знал с вечера, отец. Михайло позвал меня к двери. — Сергей не поднял головы. — Я бы и без него пошёл, ежели бы знал раньше.
— Ты бы и без него пошёл, — повторил барон. И вдруг опустил саблю остриём в пол и опёрся на неё, как на палку. — Дарья Гавриловна. Велите принести мне вина. И ему, — он мотнул головой в мою сторону, — тоже. А этого… — Он поглядел на Капитона так, что тот перестал сипеть. — Этого в чулан под замок, при свече, чтоб не удавился до утра. Утром разберём.
— Ему лицо надо перевязать, — сказал я. — Сейчас, покуда не поздно.
— Лицо?.. — Барон уставился на меня с изумлением. — Ты его лечить собрался?
— Я лекарь, Пётр Кузьмич. Я перевязываю того, кто обжёгся. А кто он, разберём после, вы верно сказали.
Барон покачал головой, и я не понял, было это осуждение или что-то другое.
— Иди перевязывай, — проговорил он. — Стратег.
Лицо Капитону я перевязал ночью, в чулане, при свече и при Сергее, и это была самая странная перевязка за всю мою здешнюю практику.
Ожог был неглубокий, зато широкий, на полщеки и лоб. Я промыл его холодной водой, долго, покуда Капитон не перестал дёргаться, и наложил чистый холст. Матрёна, присланная с водой, предлагала гусиное сало, как здесь принято, и я отказался так резко, что она обиделась. Сала на ожог не класть, это я знал твёрдо, и объяснять почему было некому и некогда.
Капитон за всю перевязку не сказал ни слова. Только глядел на меня одним глазом из-под холста — так, как смотрят на человека, которого не понимают.
Утром кабинет проветрили, и допрос начался.
Барон сидел в своём кресле, в сюртуке, при полном сознании своих прав хозяина. Сергей стоял у двери. Капитона усадили на табурет посреди комнаты, с перевязанной головой и связанными руками, и я сел напротив, так, как сажусь перед больным, которому предстоит говорить о неприятном.
Вести допрос барон уступил мне. Не сразу и не молча, но уступил.
— Капитон, — начал я. — Долото твоё у нас. Серебро твоё тоже. Склянка, которую ты нёс в мои бумаги, у нас, и лист при ней. Отпираться тебе нечем и незачем. Я не спрашиваю тебя, что ты делал. Это я знаю. Я спрашиваю, кто велел. Отвечай, и давай по порядку, с самого начала.
Капитон молчал.
Не хочет признаваться. Что ж, ладно, на этом я не закончу.