Страница 68 из 73
— Вот ты где, сестра! А мы уж с ног сбились! — нарочито громко, грубоватым крестьянским басом рявкнул я, выходя из тени и привлекая к себе внимание.
Клацнули ружейные замки. Караульные, как ужаленные, тут же вскинули тяжелые мушкеты и направили тускло блеснувшие штыки в мою грудь.
— Братец! — Аглая ничуть не испугалась, наоборот, в ее голосе зазвучала наигранная радость. — А мне тут господин офицер любезно предложил составить ему общество у костра, чтобы я не мерзла!
Она захлопала ресницами, словно наивная дурочка, которая совершенно не понимает, что именно ей предлагает не слишком решительный, но гонимый гормонами молодости офицер в ночном лагере. Сыграно было блестяще.
— Ваше благородие, не велите казнить! Дозвольте неразумную сестру увести в обоз, — я стянул шапку и изобразил испуганного, но упрямого мужика. — А то батя, она ж дочка солдатская, там гневаться начинает, кричит, куда, мол, ушла егоза среди ночи, позорит на старости лет!
Я старался, чтобы мой голос звучал очень наивно, по-деревенски, но при этом в нем сквозила твердость брата, пришедшего за своей кровью.
Офицерик замялся. Прощаться с такой красавицей он явно не хотел, бурлящие гормоны толкали его на подвиги, но и связываться с разозленным папашей из обозных, поднимая шум у гауптвахты, было чревато гауптвахтой уже для него самого. Не досуг ему подумать, что тут может делать солдатская дочь? Все же война, отступление…
Хотя я видел и женщин, и детей, которые были в военном лагере. Кто такие?
— Ступайте… Но в следующий раз, коли увижу ее возле гауптвахты на своем дежурстве, велю посадить на солдатскую скамью за бродяжничество! — строго, пытаясь сохранить лицо перед подчиненными, пригрозил прапорщик.
— Не допустим, ваше благородие! Не извольте сомневаться! Глаз не спустим! — играя глуповатую радость, говорил я.
Я решительно шагнул к Аглае, крепко взял ее за руку, словно нашкодившую маленькую девочку, и потянул за собой в темноту. Мне даже пришлось слегка дернуть ее силой — сестренка, видимо, всерьез увлеклась игрой и вдохновилась той почти абсолютной властью, которую ее красота сейчас имела над растерянным молодым дворянином.
— Всё хорошо? Не ушиблась? — отрывисто спросил я, когда мы, наконец, нырнули в спасительную темень между высокими колесами маркитантских фур.
— А лучше никогда и не было! — с придыханием ответила сестрица.
Ее глаза лихорадочно блестели в лунном свете, грудь тяжело вздымалась. Она словно испытывала дикий, пьянящий восторг от всего происходящего, от этой игры со смертью и офицерскими амбициями. Не получится ли, что сестрица адреналиновая наркоманка?
Мы очень быстро, петляя заячьими следами, вернулись в свой лагерь. Как оказалось, на нашем отшибе еще сохранялась относительная тишина. А вот весь остальной необъятный военный лагерь русской Второй Западной армии уже глухо бурлил, как котел на медленном огне.
Даже если не знать о том, что уже завтра на рассвете основная часть полков, ведомых генералом Багратионом, снимется с позиций и отправится дальше в свой тяжелый, изматывающий отступательный марш, только по одним этим звукам и суете можно было всё безошибочно понять. Во тьме лязгали шомпола, где-то вполголоса матерились артиллеристы, осаживая лошадей, скрипели немазаные оси, пахло дегтем, конским потом и оружейной смазкой.
Мы, как дети, загулявшие допоздна, тут же подошли к Потапычу. Да и что делать-то? Вон, все уходят, а мы?
— Ну, коли всё доброе и все живы, то давайте спать! — прокряхтел Потапыч, выколачивая пепел из глиняной трубки о каблук сапога. — Сдается мне, братцы, завтра день будет шибко жарким. И это я сейчас не о солнышке толкую… Коли по самому утру с нами не решится, то уйдем вслед полка нашего, Пятого егерского. Будет, сынки и… дочка. Всем спать!
Я так и порывался сострить, чтобы наш «батя» на ночь глядя сказку рассказал для успокоения нервов. Да вот только, судя по суровым, обветренным лицам вокруг, всё происходящее лишь для меня одного еще могло казаться в какой-то степени мрачной сказкой. А для этих людей — оторванных от домов мужиков в зеленых мундирах — это была самая что ни на есть суровая реальность.
Я действительно ловил себя иногда на пугающей мысли о том, что всё это нереально. Что это морок, горячечный бред, и в какой-то момент я просто проснусь в своей мягкой постели в двадцать первом веке. Это была естественная защитная реакция моего подсознания. Потому как вот так вдруг, без предупреждения, провалиться в кровавый 1812 год… Человеческая психика должна была как-то выстраивать барьеры, чтобы попросту не надломиться и не сойти с ума от такого хроно-перемещения.
Нет… это мое время! Теперь мое. Когда есть сестрица, батя, офицер человечный, даже вон Ванька — и тот свой. И мир МОЙ! И война МОЯ!
— Иди сюда! — вполголоса скомандовал я Аглае и решительно взял ее за холодную руку.
В долгих переходах, в лесу, она, как правило, ночевала на одной из обозных телег. Но сейчас эти самые телеги мы расставили так, что они образовали нечто вроде сплошного забора. Мы инстинктивно отгородились ими от остального огромного лагеря, словно от враждебной стихии.
Так что выходило, что Аглае безопасно спать было попросту негде. Еще не хватало, чтобы она заночевала на границе нашего небольшого, но героического мирка. Того и гляди, в этой суматохе перед маршем пьяные фуриеры или лихие уланы, уже русские, ее просто-напросто украдут. Что-то исключительного порядка и дисциплины в русском лагере я не заметил.
— Ложись со мной, на мою епанчу! — тоном, не терпящим возражений, сказал я, расстилая толстое сукно на жесткой земле. — Я уже при всех объявил тебя своей родной сестренкой, так что никакого урона твоей девичьей чести не будет.
— А хоть бы и урон был… — вдруг дерзко, с вызовом стрельнув глазами, прошептала она. — Дождешси от тебя…
— Сейчас отправлю к кому-нибудь из пехотных офицеров спать, — мрачно пообещал я, нависнув над ней. — И роняй свою честь там, сколько влезет, коли жизнь не мила.
— И пошутковать уже нельзя! Ишь, сурьезный какой, — недовольно пробурчала Аглая, мигом сбавив спесь, и послушно подошла к моей лежанке. — Только, я сплю с этой стороны, от телеги.
— Как будет вам угодно, мадемуазель, — криво усмехнулся я.
Мы улеглись. Костер прогорал, и становилось зябко. Потянуло уже не легкой ночной прохладой, а откровенным, пробирающим до костей сырым холодом со стороны реки.