Солдат Отечества. 1812

Глава 20

Бобруйск.

16 июля 1812 года.

— А… это к вам, господин корнет? — с явным, густым разочарованием и некоторой брезгливостью протянул первый, хриплый голос.

У меня прямо сердце тоскливо защемило, когда я осторожно заглянул обратно. Внутри просторной, мрачной избы, для нормального освещения которой требовалось бы никак не меньше дюжины свечей, горели лишь два жалких, коптящих сальных огарка. В их тусклом, мертвенно-желтом свете, пробиваясь сквозь клубы табачного дыма, к решетке приблизилось осунувшееся, бледное лицо корнета Линара.

Мундир на нем был помят, эполеты потускнели, но в глазах плясали отблески несломленной гордости. Про отблески я может себе и надумал. Но не хотел я воспринимать нашего офицера, как смирившегося с участью.

Но было чертовски приятно видеть, что этот немец рад меня видеть.

— Ваше благородие… Я знаю, что на судилище вы легко могли сбросить несуществующую вину на меня. Сказали бы, что солдат не уследил, и с вас бы взятки были гладки. Но по своему благородству и честности вы не сделали этого. И я… мы все это ценим, — начал было чуть ли не исповедоваться я, перейдя на проникновенный полушепот, но тут же был перебит тем самым хриплым голосом, который услышал здесь первым.

— Ба-а! Послушать, так и не унтер чумазый пришел, а какой благородный офицер в штабном мундире речи толкает, — желчно, но с явной толикой интереса заметил неугомонный арестант из глубины избы. — Ты откуда такой речистый взялся, служивый?

— Будет вам, капитан. Оставьте человека в покое, — осадил его Линар, придвигаясь ближе к решетке. И уже обращаясь ко мне, добавил: — Полно тебе, Белявин. Нынче в армии и без нас хватает несправедливости, интриг да напраслины. Но это не значит, что следует уподобляться подлецам и марать себя бесчестьем в делах своих, чтобы спасти шкуру.

Он говорил так, как сказал бы ему я сам. Мудро, с достоинством.

— Передавайте, братцы, харчи! Время не ждет! — шепнул я своим, решив, что вместо того, чтобы распускать нюни и исповедоваться, лучше поскорее передать провизию и уносить ноги.

Ванька, сопя от усердия, стал подавать мне небольшую плетеную корзину. Она со скрипом, но всё же благополучно пролезла меж толстых жердей оконца. А вот со второй, более объемной корзиной, возникла заминка — она застряла. Пришлось быстро потрошить ее и передавать трофейные пузатые бутылки, тугие свертки с колбасами, шмат соленого сала и краюхи мягкого белого хлеба вручную, поштучно.

— Ого! Вот это дело! — радостно, забыв про великосветские манеры, заметил тот самый хриплый голос.

Капитан? Как его называл корнет. Оказывается, персонаж стоял прямо за спиной корнета и сейчас жадно, как оголодавший волк, принимал у Линара еду и выпивку, складывая богатство на подоконник.

— Вот это солдатская смекалка! Вот такими бы орлами я по командовал! — приговаривал он.

— Спаси Бог, Платон. И передай всему нашему обществу мою сердечную благодарность, — серьезным, глухим тоном произнес корнет, стиснув прутья решетки. Мне на миг показалось, что в его голосе прозвучал надрыв, а в неверном свете коптилки по впалой щеке скользнула скупая мужская слеза. Но он тут же взял себя в руки: — Сами-то там как? Не забижают? Вы смотрите там, а то интенданты обманут.

— Нас, ваше благородие, теперь еще попробуй обидь! Сами кому хочешь усы общиплем. Интендантов прогнали, — за моей спиной хвастливо, но искренне раздался голос Ваньки.

Линар грустно усмехнулся.

— Если сложится всё для меня благосклонно и не сошлют в рядовые куда в иное место… я сделаю всё, чтобы к вам вернуться. В своем полку после того судилища среди штабных интриганов мне делать нечего.

— Есть немало добрых и честных офицеров в русской армии. И среди ахтырцев их много. Не разобрались они сгоряча, ваше благородие, — твердо сказал я, глядя ему прямо в глаза, в которых или отблескивали дальние факелы, или огонь огрызка свечи, а влага только усиливала блеск.

Он не рыдал, не плакал. Он явно был огорчен, но и впечатлен, что в наших лицах нашел своих людей. А вот тот, кого он считал своим, тот поручик… Да свинья он. Еще встретимся, разберемся. Земля-то круглая!

— Но знайте: мы будем только рады вновь под ваше начало стать. Вы — наш командир, — сказал я.

А после резко отпрянул от окна, вжавшись в бревна, и тревожно поглядел себе за спину, в сторону крыльца.

Караульных всё еще не было слышно и видно, но не стоило слишком уж переоценивать магический эффект появления шикарной женщины. Армейская дисциплина — штука суровая.

Тем более, я всерьез волновался за Аглаю. Не должны, конечно, на глазах у всех скрутить в охапку и потащить за угол, чтобы обесчестить — всё же офицер рядом. Но мало ли как и кто может ее обидеть, пока мы тут провиант передаем! Армия вроде бы не разлагается, но… О — ответственность.

Мы в ответе за тех, кого сестренками называем!

— Пойдем мы, ваше благородие. Караульные долго отвлекаться не будут, хватятся скоро, — торопливо сказал я в окно и добавил, уже отворачиваясь: — Крепитесь. Если хоть что-то будет от нас зависеть — непременно подсобим.

— Завтра утром нас уводят под конвоем. И вся армия сниматься с бивуака будет, — донесся до меня вдогонку голос корнета. — Сохраните себя в боях, братцы. Даст Бог — свидимся.

Мы таким же манером, плотно прижимаясь к шершавым бревнам здания, которое давало отличную густую тень, пошли обратно.

В этот момент, после этого короткого ночного разговора, немец-корнет окончательно стал для меня своим. Тем самым настоящим, боевым командиром, которых солдаты в беде точно не бросают. Которых всеми силами, рискуя собственной головой, вытягивают из любых, даже самых безнадежных передряг.

Он говорил человечно, он искренне желал нам добра. А такую искренность со стороны офицера в этой жестокой эпохе нужно ценить и поощрять… Как именно вытащить его из-под ареста в наших реалиях, я пока даже не представлял. Но клянусь, я что-нибудь придумаю!

— Ступайте к нашим, живо! Я догоню, — скомандовал я Усачу и Ваньке, когда мы отдалились от гауптвахты на безопасное расстояние.

А сам, сделав небольшой крюк между палатками, решительным шагом направился к тому месту у крыльца, где, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя эфес шпаги, молодой прапорщик всё еще общался с Аглаей. Его караульные стояли рядом, опершись на ружья. И даже в непроглядной темноте ночи я кожей чувствовал, как они исходят слюной и люто завидуют своему удачливому офицеру.