Страница 69 из 73
Невольно, инстинктивно и без какой-либо греховной мысли, мы прижались друг к другу. Я обнял ее за плечи. Как, наверное, могут обнимать своих маленьких дочерей уставшие отцы, защищая их от ночных чудовищ.
А она как-то очень по-домашнему, мило стала подгребать под свою голову мою руку, устраиваясь поудобнее. Точь-в-точь, как это делают эгоистичные, но любимые дочки, которым и невдомек, что таким образом папка может и всю ночь глаз не сомкнуть, а руку за несколько часов можно отлежать так, что на утро ею и не пошевелить, не то что саблю держать.
Но мне, черт возьми, это было приятно. Приятно до щемящей боли в груди, что в этом чужом, пропахшем порохом, героическом, времени рядом есть живой человек, который тянется ко мне всей душой. И к которому так же отчаянно тянусь я. А еще мне теперь откровенно нравилось то, что между нами нет никакой липкой похабщины, что роли старшего брата и младшей сестры четко распределены.
Наверное, я такой человек, что мне важно за кого-то отвечать, за кем-то присматривать. Есть такие люди, я знаю. И не только я «страдаю» подобным «недугом». Нам нужна такая мотивация в жизни, необходимо найти «котенка» и приютить его.
Аглая — мой котенок. А с котами… ни это… Тьфу! Что за дурацкие мысли!
Я прекрасно осознавал, что за вот это хрупкое душевное спокойствие мне придется платить немалую цену — ежеминутно ограждать эту взбалмошную девчонку от смертельных опасностей.
Но иначе не могу. Жизненно необходимо, как пить, есть, кого-то заслонять своей спиной, чтобы чувствовать себя полноценным мужчиной. Понимать свою абсолютную нужность и осознавать, что кто-то слабый прямо сейчас нуждается в твоей силе. Это было моим якорем. И я не собирался его отпускать.
Скоро сестренка мило засопела… Я последовал в царство Морфея за ней.
Штаб Багратиона, Второй армии Российской империи.
В достаточно приличном доме городничего Бобруйска — не таком шикарном, конечно, какие можно было встретить в Петербурге или старой Москве, но для походных, почти полевых условий, как считал князь Петр Иванович Багратион, помещении очень даже сносном, — уже который час шло военное совещание.
Назвать это мероприятие строгим военным советом у постороннего человека язык бы не повернулся. Скорее, действо походило на поздний, нервный офицерский ужин.
И вот прямо сейчас, в ходе этого затянувшегося застолья, состоявшего из четырех перемен блюд, меж тарелок с дичью и недопитых бокалов «патриотического» цимлянского вина происходил жизненно важный для всей русской армии разговор. На столе, прямо поверх крахмальной скатерти, была раскинута огромная топографическая карта, углы которой прижимали тяжелые серебряные канделябры.
— Пух! — пробка игристого цимлянского вина, из винограда, взращенного и ферментированного на Дону, вылетела, как пуля.
— Господа! Немедля прекратить! — среагировал Багратион.
— Прошу простить меня! Я… ик… — атаман Платов, по своему обыкновению был ни пьян, ни трезв.
Быть пьяным, по мнению явно злоупотребляющего хмельным, все равно героического казачьего атамана — это валяться без движения. А все остальное — боевой настрой.
Багратион посмотрел на предводителя донцов… Нет, не злился на него. Уже даже педант Барклай-де-Толли не злился, смирился. Ведь так героически воевать, как это делали казаки Платова, даже регулярным кавалеристам было не силу.
Хотя, казалось, что переход Платова и его казаков от первой армии, к Багратиону был связан чуть ли ни с тем, что там, у Барклая, вино закончилось. Так шутили и офицеры и даже солдаты.
— Это недопустимо, господа штаб-офицеры! — возмущался командующий Второй Западной армией Петр Иванович Багратион, в гневе комкая салфетку так, словно хотел свернуть шею невидимому врагу. Его смуглое, орлиное лицо потемнело от ярости. — Почему только сегодня мы наконец поняли, куда именно движется французский авангард⁈
Собравшиеся генералы и полковники хмуро молчали, отводя взгляды. Еще недавно многие в штабе полагали, что слишком быстро отступать нет никакого смысла, размышляя старыми европейскими шаблонами: мол, чья армия занимает столицу противника, тот и диктует условия мира.
Корсиканец Бонапарт ломал все привычные правила войны. Он не просто шел вперед — он резал коммуникации, пытался расчленить русские армии и уничтожить их поодиночке. И нужно было готовиться именно к этому всем, а не только Барклаю де Толли, которого в отступлении обвиняют, а он… кует будущую победу.
— Мои каза… ик… справно в дозоры ходят, — Платов подумал, что шпилька о недостаточной разведке была в его адрес.
— Матвей Иванович… — протяжно сказал Багратион.
Интонация и тон были такими, что, мол… «да кто же вас дергает? спите дальше». На самом же деле, именно казаки Платова позволили Багратиону без потерь зайти в Бобруйск, спокойно определить в городскую крепость больных и раненных. Платов водил французов за нос, особенно выбирал польских улан и бил их. Словно были счеты именно к ним.
Он выиграл время, которое было использовано для перегруппировки. Не все получилось, но хоть бы чуть подсобрали армию.
— Ваше сиятельство, — наконец нарушил тяжелую тишину генерал-майор Сен-При, начальник штаба армии. Он склонился над картой, водя над ней тонким пальцем с перстнем. — Разъезды ахтырских гусар час назад доставили точную диспозицию. Даву форсированным маршем рвется к Могилеву, чтобы отрезать нам путь на соединение с Барклаем-де-Толли. Но главная беда не там. У нас на плечах висит кавалерия Латур-Мобура. Жером Бонапарт пустил на нас польских уланов и кирасир. Они дышат в затылок нашему арьергарду на минском тракте.
Багратион тяжело оперся кулаками о стол. Его денщик тут же поднес канделябр с шестью свечами, освещая карту.
— Если кавалерия Латур-Мобура догонит наши обозы при выходе из крепости, из города — будет резня. Они сомнут арьергард Раевского, изрубят пехоту на марше и посеют панику, — процедил князь. — Нам нужно выиграть время. Любой ценой оторваться от преследования. Нынче же дайте приказ на выдвижение, но все равно мы не успеваем.