Солдат Отечества. 1812

Глава 19

Бобруйск.

15 июля 1812 года.

Умеем ли мы конно? Спрашивает он, Давыдов. Надо — научимся. Вот только ты сам бы сперва отпросился на такое дело. Помнится мне из послезнания, что только после Бородино отпустили Давыдова на вольную охоту.

И всё мгновенно встало на свои места. Пазл сошелся. Теперь стало понятно, зачем он здесь, отчего весь такой свой в доску и зачем выспрашивал детали. Действительно, кроме природных донских казаков, бойцов лучше нас — уже злых, обстрелянных в глухих белорусских лесах, — для основы летучего партизанского отряда было просто не сыскать.

Что ответить?

— Ваше высокоблагородие… — окинув взглядом всех наших бойцов, по праву старшего, а то, может, и бати, начал отвечать Потапыч. — Мы же в свой полк рвемся, пехотные мы, штыком колоть обучены, по штуцеру молотком стучать. Куда нам к вашим, к конным-то? Старик, а в пояс вам поклонюсь, офицеру славному, не взыщите за отказ.

Потапыч, как мне показалось, излишне театрально осел на одно колено, всем своим видом показывая, что он чуть ли не вконец одряхлевший, немощный старик. И вот откуда у него это тонкое понимание момента? Или на уровне сугубо мужицкой интуиции он так безошибочно действует?

Знаменитый партизан откровенно засмущался от того, что сейчас этот резко сдавший, седой солдат, кряхтя, пыхтя и показательно хватаясь за поясницу, собирается ему в ноги кланяться. И прозвучало это от старого служаки не как унижение, а как исключительная мера уважения к старшему по званию.

Вот умеет этот далеко еще не старый, хотя явно пожилой фельдфебель выкрутить ситуацию таким образом, чтобы, как говорили в моем будущем, и рыбку съесть, и… косточкой не подавиться.

— Нам бы, батюшка, — продолжал вдохновенно играть свою роль Потапыч, перейдя уже на сугубо неуставные, доверительные обращения, — нам бы всем с корнетом остаться. Уж больно мы сроднились с ним, обстрелялись вместе. Вот с ним бы и шли, так били супостата, что французские хвосты только виляли бы, убегая за Неман!

Давыдов очевидно был обескуражен таким напором. Тут бы, по уставу, следовало сурово попенять фельдфебелю за эдакие вольности в обращении. Но подполковник сам себя загнал в эту ловушку. Он сам же и выбрал этот доверительный тон общения с простым людом. Давыдов и создал обстановку, при которой ему было явно неловко сейчас менять личину, вытягиваться во фрунт и строить из себя строгого, застегнутого на все пуговицы штаб-офицера.

А я тем временем уже полностью разгадал хитрый план Потапыча. Чуть что, если подполковник его и одернет, — он всегда может сослаться на возраст: извините, бес попутал старика, контузия гудит, в голову ударила не та жидкость. И всё, взятки гладки! Не будет же Давыдов сейчас, на глазах у всего бивуака, наказывать плетьми славного ветерана за всего-то аргументированный отказ.

— Вот гляжу на вас, ваше высокоблагородие, а словно в глаза смотрю самому Александру Васильевичу Суворову! Батюшке нашему, с кем довелось мне служить во имя Отечества на Рымнике, еще при матушке-государыне Екатерине Алексеевне… — добил гвоздь по самую шляпку Потапыч.

Не скажу, что Давыдов окончательно поплыл и вовсе растерялся, или, как девица красная, принимал такие лестные комплименты. Но сравнение с самим великим генералиссимусом Суворовым пробило даже его гусарскую броню.

Подполковник неловко кашлянул в кулак и явно заторопился уходить. Как мне показалось, именно этого своими театральными репризами, которые прямо сейчас демонстрировались неискушенной солдатской публике, Потапыч и добивался. Выдавить начальство с позиции без единого «выстрела».

Я бы с огромным удовольствием и дальше смотрел на то, как смекалистый старый солдат, повидавший в жизни немало порохового дыма, вежливо, но непреклонно вынуждает офицера покинуть наше импровизированное собрание. Но, если честно, какой толк мне был во всех этих разговорах? Тем более было видно, что солдатики, отдыхающие у составленных в козлы ружей, все равно жмутся и в присутствии высокого начальства не могут вести себя как обычно.

В этот момент мой взгляд, скользнув сквозь сизый дым костров, резко выцепил в полумраке красивую женскую фигуру. Чуть вдали, там, где стояла наша дальняя фуражная телега с мундирами поляков и французов, облокотившись на большое деревянное колесо, в прекрасном расположении духа красовалась Аглая.

Пользуясь моментом замешательства офицеров, а также тем, что фокус всеобщего внимания был намертво прикован к распинающемуся Потапычу, я бесшумно скользнул в тень и направился к ней, обходя лужи и конский навоз.

— У тебя всё хорошо? — негромко, с ходу спросил я девушку, приблизившись вплотную.

— А что мне станется? Я сестра солдата и дочь солдатская, — вздернув острый подбородок, ответила она. Аглая явно гордясь собой, прям подбоченилась.

— А с чего ты дочь солдатская? — спросил я, но тут же улыбнулся, понял задумку.

— Но как мне еще выходить одной в лагерь, чтобы не прикрыться тем, что за моей спиной хоть кто-то стоит? Тут намедни нарисовался один офицер… молодой да дерзкий, с золотым темляком на сабле. Начал выпытывать, кто я, да чьих кровей буду. Всё норовил в шатер на вечер пригласить…

— Когда это… намедни? Мы тут всего-то день? — удивился я.

— Ой, да будет… Долго ли?

Она посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц, всем своим видом давая понять, что так и не смирилась с тем, что я прилюдно назвал ее сестрой и, кажется, действительно считаю таковой. Намеренно ли она это делала, или у женщин подобное поведение заложено неосознанно и передается с молоком матери? Но сказано это про «молодого да дерзкого офицера» было явно с одной-единственной целью — чтобы я заволновался, заскрежетал зубами и начал ревновать.

И я действительно заволновался. Вот только дело было вовсе не в ревности.

— Было бабе скучно, так купила порося, — сказал я, вспоминая присказку своей бабушки.

— А?

— Вот нужно было мне к тебе, сестра, в братья набиваться? Только и проблем, да переживаний прибавил… — сказал я и поспешил добавить: но не жалею…

— Так это я поросенок? — возмутилась она.

— Так получается, что я баба? — спросил я.

И мы засмеялись. Но так, сдерживаясь, закрывая ладонями рот. Чего привлекать к себе внимание других.

— Узнала чего? — спросил я, понизив голос и бросив быстрый взгляд по сторонам.