Страница 65 из 73
— А как же не узнать, если все такие говорливые, словно бабы на ярмарке? — хмыкнула Аглая, поправляя выбившийся из-под платка локон. — Про нас, говорят, споры ходят разные у начальства, или как его…
— Командования.
— Во и у него тоже. Но никто из полковников к себе брать не хочет вас. Ни пехота, ни кавалерия… По нам это, по вам… Дикие мы для них. Вы… Еще и говорят, что пленных добивали, чуть ли не… глупости, конечно.
— Я понял. От партизанщины все воротят нос, им бы гладкий строй да устав. А что по нашему корнету удалось узнать?
— На этой… как ее… гапибавке он.
— На гауптвахте? — поправил я, усмехнувшись про себя тому, как крестьянский язык корежит немецкие военные термины.
— На ней самой. Сидит в бревенчатой избе на краю лагеря, еще с двумя проштрафившимися офицерами. Часовые у дверей строгие. Говорят денщики меж собой, что арестантов и повезут дальше под конвоем. Никто разбираться в их вине пока не будет, генералам не до того. А завтра или послезавтра войско уже должно сниматься с бивуака и выходить форшмаршем в сторону Могилева, — заговорщицки сообщила моя персональная шпионка.
Мне вдруг остро захотелось обнять Аглаю — крепко, как старший брат может обнять младшую сестру за отлично выполненное дело. Но я одернул себя, подумав, что пока не время и этот жест может расцениваться девушкой несколько иначе.
А вместо объятий я замер, пораженный мыслью о том, насколько же дырявая безопасность в нынешнем русском войске. Если простая девица, пусть и бойкая на язык, красивая, но могла прийти к штабу и спокойно, походя, разузнать всю подноготную: когда армия уходит, куда марширует, где содержат арестованных офицеров…
Уверен, что задайся она целью узнать, где сам император Александр Павлович или Багратион любят выходить на вечерний променад «до ветру» в одиночестве… Она бы и это выведала! Для французского шпиона или наемного убийцы, которого теоретически мог бы подослать Наполеон, получить нужную информацию было бы просто плевым делом. Никакой контрразведки. Беда…
— Умница моя. Горжусь такой сестренкой! — всё же не удержался я и, шагнув вперед, коротко, но крепко прижал девушку к себе.
— Вот же дал Бог братца на мою голову! — попыталась иронично усмехнуться она, слегка отстраняясь, но щеки ее предательски вспыхнули в свете костров.
Я перевел взгляд в сторону. Двое гусарских офицеров, включая Давыдова, уже отъезжали от нашего костра, растворяясь в сумраке. Пора было действовать, не оставлять же корнета, путь хоть бы знает, что мы за него. Я тут же решительно направился к Потапычу.
Хотя нет. Чего с ним шептаться по темным углам, если мое предложение должно быть одобрено всем нашим разношерстным солдатским обществом? Мы же, почитай, вольная артель. Никто за нас ответственность брать не хочет.
— Вот так, братцы, — громко начал я, выходя к свету костра. — На гауптвахте он сидит, в избе. И я считаю, что мы своих на произвол судьбы не бросаем. А его благородие корнет, хоть и немец по крови, да наш по духу! Сколько раз вместе под пулями ходили! Надо его из беды выручать или хоть подсобить чем… — закончил я свою зажигательную речь перед честным собранием.
И тут я с удивлением понял, что на меня из-под насупленных бровей смотрят как-то недоуменно. И даже… снисходительно. Вот бывает такое неловкое чувство: человек, которого в принципе уважают многие, вдруг ляпнет какую-то очевидную глупость. С кем не бывает, сморозил чушь по незнанию. Вот так смотрели сейчас на меня ветераны.
— Это добре, что Аглая разузнала, где точно та гауптвахта стоит. Спаси Христос, дочка, — прокашлявшись, дипломатично начал Потапыч. Всем своим видом старый фельдфебель демонстрировал, что ему несколько неловко за то, что я тут распинаюсь с прописными истинами. — Но, Платон… пока ты коня на реке купал да скребницей чистил, мы тут даром времени не теряли. Посылали уже Емельяна к обозу. Кабы он у маркитантов или у жидов-торговцев купил барской снеди — колбас там, сыру, да коньяк добрый выменял для благородия. Уж скинулись деньгой-то, не оскудеем. Ну и как ты мог подумать, что того не сделаем? Нехристи мы что ль какие?
— Так… а чего ж мне-то ничего не сказали? — вырвалось у меня.
Наверное, голос мой в этот момент прозвучал, как голос обиженного ребенка. Но действительно вышло как-то неловко. Я тут, понимаешь, выдал такую, не без пафоса, речь. Собирался словно бы убеждать прожженных солдат в том, что нужно помочь офицеру, нужно его подкормить, пока наш молодой орел томится в темнице.
А они… Они мало того, что сами всё порешали в рабочем порядке, так еще и оказалось, что уговаривать их было не нужно! Уговаривать ветеранов не бросать своего командира — при их-то понятии о чести — это даже в какой-то степени обижать людей. Вон, даже не из наших скудных собственных запасов сухарей решили посылку передать, а выменяли что-то из деликатесов! Офицеру ведь статус блюсти надо даже под арестом.
Я в очередной раз почувствовал себя несколько… не из этого времени. Чужаком, который всё еще не выучил местных правил игры. Ничего, как в картах: нужно начать играть, а там уж правила интуитивно освоятся.
— Емельян в коммерциях больше нашего понимает, чем даже врага бить. Хотя и врага бьет штыком исправно, — подал голос Усач, подкидывая сучьев в костер. — Провиант-то мы добыли. А вот как всё это добро передать корнету через караулы? Вот это вопрос вопросов… Завидит офицер дежурный, заберет, там его право будет. Схарчат ведь часовые всё, до благородия и крошки не дойдет.
Я задумался. Мой взгляд невольно скользнул по Аглае. В голове начал складываться дерзкий план. Нехорошо, конечно, думать о том, чтобы использовать женщин в подобных целях… Но ей ведь, по сути, почти ничего и не угрожает. Если она проявит свое актерское мастерство, часовые только слюни пустят.
— А сколько, братцы, караульных по уставу должно быть у гауптвахты? — деловито спросил я.
— Эх, Платон… — вздохнул Потапыч, качая седой головой. — Вот воюешь ты исправно, баталии придумываешь, как вести правильней. Засады ставишь, как сам черт. А устав гарнизонной службы знаешь плохо. Не гоже это! Буду я с тобой его учить, пока весь наизусть не вызубришь, как молитвенник… А караульных у офицерской гауптвахты положено…
— Вот же егоза! — восхищенно выдохнул Ванька, не сводя глаз с удаляющейся девичьей фигурки.