Страница 31 из 73
— Давай, братушки, будет веселью, корнет наш сказал выдвигаться по готовности! — отсмеявшись, сказал Потапыч, вытирая нахлынувшие слёзы кулаком.
Я тоже с тоской посмотрел на ту телегу, четвёртую в нашей колонне, где под грудой всяких корзин со съестным была спрятана форма егерей. Своя, родная, привычная. Пришлось снова немного поправить французские панталоны, которые жалобно скрипели швами. Они сидели, словно чужой панцирь, сковывая движения и внутренне раздражая.
Да, мы были обряжены, наш авангард, во французские мундиры. Идея эта витала в воздухе, озвучил её наш командир. Хитрость, позволяющая подойти к неприятелю на расстояние выстрела, прежде чем он сообразит, кто перед ним. Но во мне клокотала злость.
Зло я всё-таки на него. Есть непреложное правило, что за своей спиной нельзя оставлять никого, кто мог бы предать или донести. А французского офицера мы хоть и раздели до исподнего, да и спутницу его, молодую крестьянку, что шла с ним, оставили привязанными у дороги.
Корнет посчитал, что это достаточно, что дикие звери или проходящие мародёры довершат начатое. Был, конечно, шанс, что врага звери сожрут, или он умрёт от холода. Мы тогда ушли уже на приличное расстояние. Но не настолько далеко от небольшой деревушки, и по-любому там найдутся неспокойные крестьяне, которые захотят хоть чем-нибудь поживиться, что, по их мнению, обязательно должно было остаться после боя, пройтись по следам, может чего обронили.
Ведь на самом деле для наших крестьян важна даже любая железяка. Это не сейчас металлолом собирают, тут железо всё ещё под ногами не валяется. И если они найдут живого офицера, пусть и связанного… Он мог донести, указать на наш отряд. И тогда нас ждали бы не лавры победителей, а петля или штыки французской пехоты. И вся наша хитрость с переодеванием пошла бы прахом. Корнет, видно, слишком полагался на удачу, но я знал: война не терпит полумер.
— Печалишься отчего? — спросил Потапыч, настроение которого было не чета моему, веселое.
— Офицер тот… Неправильно оставлять…
— Верно, — шепнул мне седовласый фельдфебель. — Я ему жилу на ноге подрезал. Не выживет, не беспокойся. И корнету не говори. Нечего ему…
Вот что я за человек? Настрой тут же стал куда как положительным, даже улыбка посетила мое лицо. Радуюсь смерти… врага, и это можно.
— О, какая! — тем временем балагурил Ванька, очень весело и даже похоже, пародируя походку кобылы, на которой ехал казак Авсей.
Опять смех. Мы так себя демаскируем сильно. Но в подобном есть какое-то… свое, братское, объединяющее.
Всех коров мы отдали местному парнишке, чтобы он погнал их обратно в деревню. Скорее сделали это не из-за того, чтобы проявить гуманность, хотя я рассчитывал, что всё-таки и это имело место быть, а потому что коровы до крайности замедляли ход. Они мычали, разбредались, требовали внимания, и каждый лишний шаг с ними был на вес золота.
А так, благодаря тому, что у нас ещё были кони, да этим… мы имели возможность запрягать в телеги сразу хоть и по три коня. У конных же было по два заводных. Значит, животные будут меньше уставать, и мы можем сделать хоть даже и двойные переходы. А где меньше остановок, там и быстрее идём. Это была очевидная истина, которую в прежней жизни я бы назвал «оптимизацией логистики».
Двадцать вёрст, целый день пути почти что мы не видели никого. Ни души, ни пылинки на дороге, кроме той, что поднимали наши собственные кони. Местные боялись выходить на тракт, французы… Не знаю, думали, что они несколько сменили направление и вышли на Минский тракт, в сторону Полоцка.
Уже даже начинали расслабляться, а потом заметили, что вдали пыль стоит столбом, словно гигантский невидимый зверь прошествовал по тракту.
— Стоим! — раздался приказ по всей нашей колонне, резкий, как выстрел, мгновенно сбивающий всю расслабленность.
— Нужно вперёд пропустить. Там, наверное, не меньше полка впереди идёт. А потом свернём на другую дорогу, местную. А то стоим прямо на Бобруйском тракте, — пояснял Потапыч, не мне конкретно, но его слова разносились достаточно громко, чтобы я их услышал.
— И сворачивать в лес пора. Удача и так была благосклонная, — сказал я.
Эти места казались мне незнакомыми, хотя я и помнил карту, которую держал в руках в иной жизни. У корнета были карты, но такие: что с ними, что без них… Я примерно понимал, где мы идём, и что где-то здесь должна в будущем проложена Минская Олимпийская дорога. Но вокруг был непролазный лес, густой и тёмный, полный неведомых троп и опасностей. Если идти, то нужно через деревни пробираться, а это лишние риски.
Скоро мы пошли, причем практически след в след тому полку оккупантов. Подошли примерно на две версты к месту, где они стали на отдых.
Но меня услышали… Мы свернули на лесную дорогу, узкую и едва заметную, что пряталась среди густых кустов и вековых деревьев. Лошади фыркали, пробираясь через заросли, а ветки хлестали по лицам, оставляя мелкие царапины.
Я шел конно, непривычно, скоро стало побаливать седло… Нет, не то, на котором я сидел, а которым восседал. Но терпеть можно было. Так, неудобно, не более.
А сколько ещё идти? На машине, думаю, хватило бы и трёх часов, чтобы добраться до нужного места. Багратион должен быть где-то в районе Лепеля, выходить в сторону Бобруйска. А в этом времени, в этом проклятом восемьсот двенадцатом году, даже не пять дней до туда колдыбать, чтобы не пару недель.
На четвертый день погода стала меняться. Под тяжелым, низким небом, что обещало дождь, наш небольшой отряд пробирался по раскисшей дороге. Грязь чавкала под копытами лошадей, липла к полам мундиров, забивалась в складки сапог.
Каждый переход вытягивал последние соки, но отступать было нельзя — война не терпит задержек. Будем медлить, то в Тарутино только и застанем русскую армию, уже когда Москва будет сожжена.
Я держался часто рядом с корнетом, не навязчиво… Но мы иногда переговаривались, он спрашивал, а я отвечал. Постепенно, но за неимением собеседников, как мне казалось, мы становились… Нет, не друзьями, потому как сословность никуда не делать и часто было так:
— Платон, знай место свое, унтер.
И я отступал на время. А ведь до этого считай, что час почти на равных общались, обсуждали, вспоминали бои, даже немного и Аглаю пропесочили. Но не проходит и получаса…
— Платон, а давай я тебя научу словам из французского…