Страница 30 из 73
— И как тогда с казаками? — усмехнулся я.
— Кто главный? — решительно спросила она.
— Вон… — указал я на корнета, который уже поглядывал в нашу сторону, но отчего-то не подходил.
— К нему пойду.
— Иди! — сказал я, напрочь давя ревность.
Катаржина побежала в деревню, я направился к раненным. Ими никто не занимался. Пусть ранения вроде бы как и легкие, но заражение может быть, да и как не оказать первую помощь?
Я сам занялся одной из телег, которая была рядом. Мне показалось, что тут можно чего взять. Можно, но насколько же это будет правильным? Серебро… серебряные ложки, монеты, какие-то незнакомые мне предметы. Золотая брошь.
Большевик внутри меня проснулся. Нужно же чем-то объяснить то, что я собирался забрать это себе? Кто мог бы есть с серебра? Тот, у кого точно застолье не ограничивается вареной крапивой и лебедой. Вот и все… Только придется же делиться. На себе все это добро награбленное не потянешь и не нужно. Не был я в прошлой жизни крысой, нечего и начинать в новой.
— Потапыч! — позвал я крестного. — На общество.
— Вот же, леший, на общество… А иначе-то как? — бурчал скоро Потапыч, сгребая и вновь опуская серебро в сундук.
А я было подумал, что опять начнется, как с ранеными… Похоронили их в итоге, на опушке, с риском быть замеченными местными, у той усадьбы, и похоронили. Я занимался подготовкой операции, не участвовал в обряде. Слава Богу, что сейчас нам уже некого хоронить, нет потерь.
— У вас офицер… душечка, — сказала Аглая, подойдя ко мне уже скоро. — Позволил мне…
— Ты крепостная? — серьезно спросил я.
— Вольную дал, гад… продал французам с вольной, — сказала она.
— Пусть так, — я вновь боролся с желанием взять эту раздражительницу и уволочь в лес, чтобы… — Помогать будешь мне с ранеными.
Удивительно, но она не боялась крови, даже более того, имела понимание, как наложить повязку. Учил ее барин на славу. Даже не представляю, как при иных обстоятельствах девка была бы столь умна и даже с навыками лекаря. Пригодится нам. Вот только надену на нее мужской мундир, да спрячет свои черные волосы, меньше у солдат и казаков мужское нутро заявлять о себе будет. Да и у меня, чего уж…
. Обработав раны, когда наш авангард отправился по дороге вперед — пока туда и нужно было — а тройка казаков ускакала на разведку, я еще раз подошел к корнету. Ну поедом меня грызло то, что мы оставляем безнаказанным барина этих мест.
— А разве не надобно наказать предателя? Того, кто очернил имя государя нашего, императора Александра Павловича? — возмущался я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
Юношеский жар праведного гнева жёг нутро, не позволяя мыслить рассудительно. Мой голос, едва не сорвавшийся на крик, дрожал от негодования. Долг, присяга — эти слова звенели в голове, отгоняя всякую мысль о субординации.
Может, нужно было бы быть немного поскромнее, понимать, что здесь и сейчас сословность представляет собой важнейшее явление, и что дисциплина в армии ещё усложнена именно этим. Что не моё это дело… но совесть кричала:
— Но как же, ваше благородие, оставлять предателя на свободе и не попинать ему? Он же смеётся над нами! Над присягой!
Корнет насмотрел на меня жёстко, его взгляд, казалось, сверлил насквозь, явно ожидая, пока я закончу и выскажусь до конца, чтобы скорее не ответить на мои вопросы, а определить тяжесть моей вины. В его глазах читалась усталость бывалого офицера, что повидал не одно такое «праведное» рвение.
— Я не позволяю ни тебе, ни кому иному возвращаться в поместье и что-либо требовать с того помещика, — голос его был ровен, но он посматривал на девицу, что стояла в стороне и явно же, курва, специально крутилась на виду. — Когда прибудем в расположение Второй армии, я всё распишу, как было, и пусть кто и должен этим заниматься, тот и займётся. Это вопрос не твоего, Платон, усердия, а законного порядка.
— Как будет угодно, ваше благородие, — сказал я.
Ну хотя бы так, сообщить «куда следует». Немного от сердца отлегло.
— Иди, переоблачайся! — корнет махнул своей рукой.
Он уже был в мундире французского офицера, который на нем ну никак не сидел, висел скорее.
— Да что ж такое-то? — когда я подошёл, шут и балагур Ванька скорчился в три погибели, оттягивая и оттягивая ткань на самом что ни на есть интимном месте.
Его лицо было багровым от натуги и смущения. Французские мундиры, что мы надели, были на наши русские плечи действительно узковатыми, скроенными под более изящных, на наш взгляд, французов. К этому нужно было привыкнуть, наверное, как привыкают к новому седлу или непривычно крепкой водке. Вон наши пехотинцы ведь в подобных ходят, чуть ли не пришитых к телу, да и у егерей крой штанов был чуть свободнее, но всё равно не чета нашим, удалым, шароварам.
— Не такое большое у тебя там хозяйство, чтобы столько неудобства было, — пошутил Потапыч, не без ехидцы, наблюдая за мучениями Ваньки.
— А енто у него на девку, что оставили при отряде, — еще один подшутил.
— Да не… на кобылу командира…
И яростный взрыв смеха, подхваченный всеми, кто был рядом, а потом ещё и пехотинцами, которые стояли чуть поодаль, прокатился по утренней степи. Затем эта зараза, словно чума, перекинулась ещё и на казаков, которые должны были идти в арьергарде, и те, до которых донёсся звонкий хохот, тоже залились басистым ржанием. Смех — лучшая разрядка, особенно когда вокруг витает привкус пороха и близкой беды.
А я подошёл к коню, который, как мне показалось, был несколько озадачен таким человеческим ржанием, столь отличающимся от его собственного, куда более благородного, хотя и громкого. Его крупные, умные глаза смотрели на меня с лёгким недоумением.
— А ты, брат хвостатый, и не завидуй, что ржёшь тише, чем эти черти, — сказал я, поглаживая животное по гриве. Шерсть под ладонью была тёплой и шелковистой, а запах конского пота и кожи успокаивал.
В прошлой жизни любил лошадей, их мощь и грацию. А ещё любил хорошие автомобили, страсть была у меня к ним, к блеску хрома и рёву моторов. Судя по всему, в этой жизни придётся всю эту страсть к железным и живым коням выплёскивать только живым, тем, что дышат и фыркают, а не тем, что пожирают галлоны бензина.
А ещё я в прошлой жизни любил красивых женщин… Взгляд невольно от коня ушёл чуть в сторону, к молодой кобыле… э… девице, что паслась… э… прогуливалась невдалеке, покачивая гривой… пряча свои локоны в головной французский убор. Звонкий смех товарищей, что не утихал, вдруг приобрёл новые, чуть фривольные обертоны в моей голове.