Малая! Будешь. Моей

Эпилог

Сегодня было девять месяцев. Иногда я просто не могла в это поверить. Целых девять месяцев! Девять месяцев, как мы с Кириллом. Девять месяцев, как этот высокий, мрачный, вечно влипающий в истории парень с татуировками и кожаной курткой перевернул мою жизнь с ног на голову.

Как же я его любила. Как же сильно, безоглядно, до дрожи в коленках. Я любила его за то, что он никогда не врал мне, даже когда правда была неудобной. За то, что он видел меня насквозь — со всеми моими страхами, комплексами, дурацкими привычками. За то, что он научил меня не бояться быть собой. За его усмешку, за его хриплый голос, за его руки. За то, что он однажды припарковался в неположенном месте. За всё!

Мы прошли через такое, что некоторые пары не проходят и за всю жизнь. И при этом умудрялись учиться, смеяться, ругаться из-за ерунды, мириться так, что стены дрожали.

У него, кстати, давно зажила рука. Четыре шва сняли ещё в октябре, и он снова гонял на своём чёрном байке как ни в чём не бывало. А я снова сидела у него за спиной, обнимала за талию, прижималась щекой к его спине и чувствовала, как ветер рвёт волосы, как город проносится мимо размытыми огнями, как сердце бьётся в такт мотору. Мне это нравилось до невозможности. Это было наше. Только наше.

Мы приняли общее решение пока не съезжаться, хотя оба очень этого хотели. Но мы оба понимали — сейчас не время. Кирилл писал дипломную работу, проходил преддипломную практику, и его и без того вечно висящий на волоске академический статус требовал максимального внимания. Я тоже налегала на учёбу, старалась изо всех сил, грызла гранит экономических наук ради стажировки в Париже. Ради своей мечты. Ради маминой мечты. И мы оба понимали: если станем жить вместе, то просто не сможем заниматься ничем другим. Мы будем только целоваться на кухне, валяться в кровати и игнорировать весь мир. А мир, как назло, требовал нашего внимания.

Но иногда я ночевала у Кирилла. По выходным, по праздникам, по любым предлогам, которые только могли придумать. И ради этого мне пришлось провести тяжёлый разговор с отцом. Очень тяжёлый. Я краснела, заикалась, смотрела в пол, но всё равно говорила. Пыталась объяснить ему, что мне уже исполнился двадцать один год, что мы с Кириллом взрослые люди и явно не за ручку гуляем по паркам. Я знала, что в глубине души отец всё это понимал. Он же не вчера родился. Но наверняка не хотел об этом думать. Не хотел представлять. Не хотел знать.

И вот тут случился шок. Шоком стало не одобрение отца, которого я в итоге всё-таки добились слезами и уговорами. Шоком стало то, что в том разговоре Марина Викторовна вдруг… встала на мою сторону. Она сидела в кресле, пила чай, а потом вдруг тихо сказала:

— Ну ладно тебе, дети любят друг друга. Вспомни, каким ты был в этом возрасте.

Я тогда чуть чашку не уронила.

Мы с Мариной Викторовной не стали подругами. Куда там. Но отношения между нами стали гораздо теплее. Она перестала делать едкие замечания про мой внешний вид, перестала вздыхать при каждом упоминании Кирилла. Иногда даже звонила просто так, спросить, как дела. И это было… правильно.

Ещё был суд. Долгий, нудный, изматывающий. Но в итоге справедливость восторжествовала. Егора и его дружка всё-таки нашли — они пытались залечь на дно в другом городе, но полиция оказалась расторопнее. А ещё, словно по волшебству, сразу же нашёлся и хозяин той злосчастной мастерской. Все начали спихивать вину друг на друга, но нас с Кириллом и моим отцом это уже никак не касалось. Главное, что всех виновных посадили — кому дали условно, кому реальный срок. А Кириллу присудили неплохую денежную компенсацию за моральный ущерб и за лечение

Иногда я вспоминала Яна. Не часто, но вспоминала. Всё ещё ожидала от него какой-то подставы, какого-то финального гадкого сюрприза. Но в универе или в городе я его больше не видела. Ни разу. Мы с Машкой иногда мониторили его страницу ВКонтакте, но там не было ровным счётом ничего. Никаких новых постов, никаких новых фотографий, никаких отметок о местах. Просто аккуратная страница, которая словно замерла во времени. И я искренне надеялась, что он просто занят своими делами с отцом. Что эта глава его жизни — и моей тоже — закрыта полностью. Окончательно. Бесповоротно.

— Ксюша?

От размышлений меня отвлёк голос отца. Я слегка вздрогнула и посмотрела на него. Мы стояли посреди огромного, гудящего людьми зала аэропорта. Отец посмотрел на табло.

— У тебя вылет через час. Наверное, уже пора.

Я огляделась, прижала к груди загранпаспорт с вложенным в него посадочным талоном. Сердце сжалось так, что стало больно дышать.

Марина Викторовна поправила блузку.

— И правда, Ксюш, там же ещё паспортный контроль. Очередь может быть.

— Ещё пять минуточек… — прошептала я, не отводя глаз от входа в зал вылетов. — Вдруг он успеет!

И вдруг я увидела его.

Кирилла.

Он бежал в нашу сторону, огибая пассажиров, с рюкзаком за спиной, в своей чёрной кожанке. Волосы растрепаны, глаза горят. Я тут же сорвалась с места и побежала ему навстречу, не думая ни о чём. Напрыгнула на него, как делала это всегда, обвив ногами его талию, и горячо поцеловала. От одной мысли, что я уезжаю в Париж на целый месяц, сжималось сердце. Целый месяц без него. Без его запаха, без его рук, без его фирменной усмешки.

— Малая, твой отец сейчас во мне дырку просверлит, — прошептал Кирилл мне в губы, не разжимая объятий.

— Пофиг! — ответила я и снова поцеловала его.

Но, когда отец громко кашлянул, пришлось оторваться. Я встала на пол, взяла Кирилла за руку и подошла к отцу и мачехе. Но тут вдруг встрепенулась.

— Кирилл! Ты же с защиты! Как всё прошло?

Кирилл стушевался, махнул рукой.

— Я на неё забил. Как-нибудь потом, с пересдачей. Я бы тогда не успел тебя проводить.

Отец Ксюши тут же изменился в лице, его брови поползли вверх. Я схватила Кирилла за предплечья.

— В смысле забил?! Ты с ума сошёл?! Это же диплом!

Кирилл вдруг засмеялся — тихо, тепло, по-своему — и обнял меня.

— Успокойся, Мала… кхм… Ксюша. Я пошутил. Я первым отстрелялся и сразу сюда.

Я выдохнула, чувствуя, как отпускает грудь, и выжидающе посмотрела на Кирилла. Тот снова улыбнулся.

— Всё ок. Пятёрка.

Кирилл отпустил меня, и мой отец шагнул вперёд, поздравил его, крепко пожал руку. В этом рукопожатии было больше, чем в сотне слов.

— Ну что ж, пошлите… — проговорила Марина Викторовна, и в её голосе вдруг дрогнули нотки, которых я раньше не слышала.