Будешь моей, новенькая!

Безруков правда больше не спорит, открывает передо мной сперва дверь из бассейна, затем в раздевалку заводит. Сам не заходит, и не прощается даже. Просто уходит, не сказав ни слова. Я оглядываюсь, не зная, как и реагировать. Радоваться? Злиться? Негодовать? На самом деле, ни одно из этих состояний мне сейчас не присуще. Я… я все еще будто продолжаю тонуть, и слышать шум в ушах. Будто вода до сих пор во мне, в моих легких, и тянет меня на дно.

Пальцы трясутся, когда я пытаюсь расстегнуть пуговицы на рубашке. Мне приходится потратить почти пять минут, чтобы стянуть с себя мокрые вещи, и озадаченно привалиться спиной к холодной стене. Нужно придумать, где взять одежду и в чем пойти домой. Кто-то бы сказал, позвонить друзьями, но у меня здесь нет друзей. У меня нет родителей считай… Я настолько привыкла к этому состоянию, что не рассматриваю других вариантов. Поэтому когда дверь снова распахивается, и на пороге вырастает Рома, увидев меня в одном белье, я ошарашено гляжу на него. Признаюсь, не ожидала, что он вернется.

Замечаю, как дергается кадык у него, видимо сглотнул, и только после до меня доходит, что я выгляжу слишком… открыто перед ним. Ноги сами отправляют меня за стеночку, небольшую перегородку внутри раздевалки. Сердце оглушает, как и шаги Безрукова.

— Спятил? — рычу на него, а он и не злится. Протягивает мне вещи. Сухие. Женские. Абсолютно новые с этикетками. — Что это?

— Форма, — поясняет спокойно. — В школе всегда есть запасные комплекты. Немного, на разные случаи. Бери.

Он не входит за перегородку, так что я могу видеть только его руку и форму.

— У меня… нет денег ее оплатить, — слова слетают быстрее, чем я успеваю поругать себя за них. Как же стыдно говорить такому как он, о том, что мой кошелек понуро вздыхает от отсутствия в нем налички. Да и кошельку лет прилично. Потрёпанный. Старенький. Как почти вся моя жизнь.

— Не парься, просто бери.

— Нет, я не…

— Ты что собралась задницей светить по улице? Мало было того мужика, который гнался за тобой? Хочешь еще? — Рома повышает голос, и теперь я отчетливо понимаю, что он раздражен. И отказов он не примет. Наверное, мне и не стоит отказываться. В конце концов, в его словах логики больше, чем в моей гордости.

— Зачем ты это делаешь? — к глазам подступают слезы, губы дрожат, и я впервые радуюсь этой стенке, что Рома не видит меня такой. Развалюхой. Той, кто почти сломался.

— Переодевайся уже, потом поговорим, — отрезает он совсем по-взрослому. Словно понимает, что я на грани и надо как-то это прекратить. Что ж, я снова принимаю правила Безрукова, и беру одежду. Удаляюсь в душевую, закрываю на щеколду и раздеваюсь. Надо высушить белье, хоть как-то. Оно поддается не очень хорошо, остается все равно немного влажным, особенно лиф, но это лучше, чем совсем мокрое. И только после я надеваю новую форму.

Выхожу в раздевалку, приглаживая невидимые складки, и останавливаюсь.

— Не ушел? — спрашиваю тихо.

— Было бы совсем не по-мужски свалить, согласись? — подмигивает мне, и даже улыбается. Ямочки свои милые показывает, озорной блеск в глазах. И я волей-неволей вижу то, что не должна. Красивого парня напротив. Отмечаю, какой он высокий и широкоплечий. Как на его руках выступают венки. Как чувственно очерчены линии губ и какой суровый у него может быть взгляд, когда Роме что-то не нравится.

Он поднимется со скамьи, а я наоборот отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он заметил, что я успела все-таки поплакать, пока была в душевой. Что глаза у меня могут быть красными. Так что открываю скорее рюкзак, который висит на крючке, лишь бы занять чем-то себя, копошусь там, а у самой руки трясутся. Черт, да как же унять эту проклятую дрожь? Как снова стать сильной?

— Холодно тут, — зачем-то произношу вслух, на всякий случай, оправдываясь за свое состояние.

И Рома видимо ловит в моих словах какой-то призыв к действую. Я даже банально среагировать не успеваю, как его руки уже обхватывают меня со спины. Он прижимается ко мне всем телом — грудью к моей спине, плотно обнимая меня за талию. На нём уже не мокрая толстовка, в которой он был до этого, а сухая футболка и спортивки. Удивительное дело, как дрожь в моменте отступает. Словно ей не позволено быть рядом с Безруковым, словно она его боится. Вот же… Рядом с ним мне… как бы не хотелось отрицать, действительно не просто теплее, а спокойнее, безопаснее.

Он наклоняется ближе, и все мои рецепторы бьют пожарную тревогу. Они требуют взять волю в кулак и оттолкнуть парня. Он же нагло пользуется моей секундной слабостью и

шепчет мне на ухо, почти касаясь его губами:

— А так? Теплее?

И надо же, как назло дверь в раздевалку именно в такой вот компрометирующей позе с шумом распахивается.