Будешь моей, новенькая!

Глава 23

Глава 23

Руки бьют о воду, дыхание срывается, кислород толком не поступает. Я пытаюсь выплыть, понимая, что меня тянет на дно, но ничего не выходит. Делаю рывок и еще один. Страх накрывает волнами, сердце рвется из груди, словно птица, которую усадили в клетку. Не знаю, каким чудом мне удается закричать.

— Помогите!

Крик выходит отчаянным, громким, почти нечеловечным. Он эхом разлетается под высоким потолком бассейна и тут же гаснет в тишине. Я продолжаю бить ладонями о воду, а мне все также продолжает никто не отвечать. В зале так никто и не появляется. Словно ни меня, ни моего голоса не существует…

Я снова ухожу под воду, судорожно молотя руками и ногами. Тело тяжелеет с каждой секундой. Лёгкие горят, будто в них залили кислоту. Я выныриваю ещё раз, но уже не могу крикнуть — только хриплю и кашляю. Вода попадает в нос, рот, горло.

Почему же никто не приходит? Где же техничка? Где хоть кто-то? Я же… я же… Я не хочу умирать. Нет, прошу! Мамочка… Почему так страшно и холодно?

Нельзя сдаваться, уговариваю себя и пытаюсь ещё раз вынырнуть, но сил почти не остаётся. Руки слабо скребут по воде, ноги уже не слушаются. Тело медленно, но неумолимо тянет вниз. Голова гудит, в ушах шумит, как будто кто-то включил старый телевизор без сигнала.

В какой-то момент я просто перестаю бороться. У меня банально заканчиваются силы.

Тело расслабляется. И вот я уже опускаюсь глубже, вода мягко обнимает меня со всех сторон. Глаза сами закрываются. Последнее, что я вижу сквозь мутную голубизну — размытые огни ламп под водой, будто далёкие звёзды. Мне всегда хотелось дотронуться до звезд, узнать, какие они вблизи. Может, теперь я увижу их?

Во рту металлический привкус. Он заполняет лёгкие, словно яд, проникая в каждую клетку. Я уже не кашляю. Не сопротивляюсь. Просто тону.

Всё становится тихо.

Очень тихо.

И темно.

А потом я вдруг вижу маму. Она так далеко, стоит в самом конце тропинке, а вокруг нее словно ореол света. Она что-то говорит мне, наверное, зовет. Я так скучаю по ней, что моментально срываюсь с места и бегу. Бегу, что есть мочи. Во мне ведь не было сил, они расщеплялись в хлористой воде. Но вот я вижу маму, и понимаю, что силы еще есть. Мне их хватит, чтобы добежать до нее.

— Кира, — звучит ее мягкий голос. Такой заботливый и родной. Такой нужный. — Кира!

Я бегу быстрее, тянусь к ней руками, но чем ближе подбегаю, тем страннее себя чувствую. В груди появляется резкое, неприятное давление. А потом что-то меняется. Губы покалывает, и воздух резко врывается мне в рот, наполняя лёгкие. Он обжигает, кажется, слишком горячим после ледяной воды. Грудь с болью опускается и поднимается, мне хочется закашлять.

Голос мамы меняется, он делается более грубым, теряя былую мягкость.

— Кира! Дыши! Твою ж! Дьявол!

Теперь я отчетливо понимаю, это не мама. Меня зовет другой знакомый голос. Мужской. Хрипловатый. Вполне знакомый.

Ещё один сильный выдох — и воздух снова наполняет меня. Я не пойму толком, что происходит, но горло сжимается, и кашель, наконец, срывается с моих губ. Я едва не захлебываюсь им, пытаясь сплюнуть жидкость, что переполняет легкие.

— Кира! Открой глаза! Дыши, малышка! Ну же!

Его голос звучит близко, прямо над моим лицом. Он кричит так требовательно, что я не могу его не услышать. Тело вздрагивает, и глаза, будто сами собой открываются. Сперва все мутно, приходится несколько раз сморгнуть пленку, через которую я ничего не вижу. И только после замечаю, что надо мной нависает Рома.

— Кира? Ты слышишь меня? — повторяет он, пока я разглядываю его бледное лицо, мокрые волосы, и толстовку, прилипшую к телу. Глаза его широко раскрыты, в них так открыто читается страх и бешеная решимость, что подобные эмоции мне кажется, невозможно подделать. Капли воды стекают с его ресниц мне на щёки.

— Слышу, — сипло отвечаю, и он резко тянет меня к себе, захлестывая в кольцо своих рук. Крепко. Его объятия такие крепкие. Теплые. Живые. Я точно больше не тону. Это не сон, а реальность. Его сердце отдается эхом в моих ушах, оно такое гулкое, что звучит, кажется также ритмично, как и мое собственное.

— Слава богу,— шепчет он, то ли себя, то меня утешая.

А я… вместо того, чтобы выдохнуть и успокоиться, кое-как его отталкиваю и задаю вопрос, который после рассказов Вики, напрашивается сам собой.

— Что ты… тут делаешь? — меня обдает мелкая дрожь, к горлу подступает все еще приступ кашля.

— Заходил к тренеру по плаванию, справку отдать и увидел, как ты тонешь, — ответил ни секунды ни мешкая, Безруков. И я… даже не знаю почему, захотела снова поверить ему. Можно обманывать словами, но глазами нет. А я видела его глаза, в них не было фальши, только искренний испуг. Он, правда, за меня переживал… Я так хочу в это верить.

— Я… мне холодно, — бормочу, решив, что надо разрядить эту атмосферу, а еще меня реально потряхивает. То ли дело в холоде, то ли в стрессе, а может оба варианта. Мне бы переодеться, только вот незадача — у меня нет сухих вещей. В чем мне прикажете возвращаться домой? В полотенце? Вот же… Уверена, это делают те самые люди, которые стащили мои вещи из раздевалки. Уроды! Сволочи! Узнай я, кто это творит, схватила бы за волосы и скинула в этот проклятый бассейн.

— Черт, поднимайся, давай, — Рома перебивает поток моих мыслей, подорвавшись на ноги. Затем и мне помогает. Он крепко держит меня за руку, и мне бы оттолкнуть его, но колени трясутся, так что я принимаю помощь. И снова слова Вики ударяют по ребрам, как напоминание, что из девочек создавали жертв. Что Рома всегда оказывался тем, кто потом был добрым самаритянином. А что если меня специально толкнули, чтобы он спас?

Нет… не хочу в это верить.

— Спасибо, я и сама могу, — шепчу, и все-таки одергиваю руку. Не нужно показывать слабость, я не такая… Я не готова склонять голову ради помощи.

— Ты дрожишь, — напоминает Рома.

— Ну и что? Никогда дрожащих девочек не видел? Я справлюсь сама! — рычу на него, хотя где-то на задворках разума понимаю, что поступаю неправильно. Он помог мне, а я тут огрызаюсь, злюсь, и все свое негодование сливаю на человека, который не дал мне утонуть.