Страница 29 из 132
Он говорит твердо, более трезво. И что-то мне подсказывает, ему перечить себе дороже. Я мельком оглядываю комнату, вариантов к отступлению здесь мало. Чтобы сбежать, мне нужно выйти отсюда, поэтому я решаюсь на еще более рисковый шаг.
— Ладно, — опускаю биту, переступая через ворох страха, что кружит в венах. — А вы обещаете, что не тронете меня?
— Обещаем, — кивает мужик, но я не верю ему. Кто в здравом уме поверит таким? Их бы отправить в больничку, полечить, и запретить пить всякую гадость, чтобы не ломали себе судьбы. Верить таким последнее дело.
— Пусть девчонка проходит, — командует он и те двое расступаются. Я кладу биту, делать нечего, нужно создать видимость покорности. Это единственный шанс выскочить в коридор, а там и на улицу.
Прохожу мимо, а у самой мурашки по всему телу, стараясь не касаться плечами никого из этих, хотя пространство узкое, а они специально не расступаются до конца. Сволочи! Уроды! Да чтоб им сгореть в этом состоянии! Не знаю, каким чудом мне вообще удается идти, мышцы так напряжены, что тело будто деревянное. Меня подташнивает от противного запаха, но я заставляю себя дышать ровно. Главное — не показать, как сильно трясутся колени. Главное — быть сильной.
Худой скалится мне в лицо, когда я прохожу мимо. Его дыхание горячее, вонючее, попадает прямо на щёку. И я не выдержав, морщусь.
— Вот умница, — бормочет он и тянет руку, будто хочет погладить меня по спине. Я резко дёргаю плечом, уходя от касания, так что его пальцы лишь скользят по толстовке.
— Не трогай, — цежу сквозь зубы.
— Да, да, — кивает он, обманчиво.
Кое-как мы доходим до кухни, и когда, кажется, что вариант сбежать, близок, мужик с седой бородой, отрезает мне пути к отступлению. Он опережает, и кивком показывает, чтобы я сворачивала куда надо. Если он догадался, мне хана. И на крик никто не придет, и отец не проснется…
— Входи, чего застыла? — звучит настойчиво, я уже и не разберу, кто это говорит. Мне плевать, на самом деле. Мне надо как-то выбежать, а это теперь сделать сложнее.
Еще и худой за моей спиной хихикает, а потом и вовсе нагло толкает вперёд, коснувшись ладонью между лопаток. Не сильно, но достаточно, чтобы я сделала шаг к столу.
— Давай-давай, не стесняйся. Мы ж не кусаемся… почти.
Делать нечего, приходится войти, взять стул, благо тут мне дают выбор, остаться в проходе. У меня получится выскочить, если резко подорваться и рвануть, будет малюсенький шанс на побег. Я свожу ноги под столом, и сжимаю руки в кулаки, чтобы унять дрожь, которая покрывает тело. Будет момент, утешаю себя, обязательно будет, и я спасусь.
Взгляд касается отца, а он даже не шевелиться. Спит себе мирно, прерывисто посапывая. Мне хочется закричать на него, ударить по плечу, разбудить, сказать, как я обижена на него, и что он вовсе не родитель, и вместо сердца у него бутылка, но знаю — бесполезно. Он сейчас в другом мире, где у него нет дочери, которой страшно, и которую могут обидеть.
Тот, что со шрамом садится в дальнем углу, худощавый рядом со мной, бородатый остается стоять. Они все внимательно на меня поглядывают, едва слюни не пускают. Я невольно скрещиваю руки на груди, хотя толстовка и так свободная. Я далеко не красавица, но сейчас мне хочется избавиться и от этой внешности, превратиться в серую тень, на которую никто не позарится.
— Сколько тебе лет, малая? — спрашивает бородатый спокойно, будто мы на чаепитии.
— Шестнадцать, — нагло вру, решив, вдруг у них есть совесть или хотя бы страх перед законом.
Бородатый хмыкает, прищуривается, будто оценивает полученную информацию.
— Шестнадцать, говоришь? — тянет он медленно, с лёгкой усмешкой. — А выглядишь старше. Лет на восемнадцать.
Худой рядом со мной хихикает, его колено явно специально прижимается к моему под столом. Я резко отдёргиваю ногу, но он только шире улыбается, показывая желтые зубы.
— Шестнадцать — самый сок, — бормочет, наклоняясь ближе. Его дыхание снова обдаёт щёку. — Ещё не испорченная… нежная. Правда, папаша твой говорил, что тебе уже восемнадцать. Врёшь?
Я молчу. Стараюсь держать маску равнодушия, а у самой к глазам подступают слезы отчаяния. Мышцы парализуют от страха, который, кажется, заполняет лёгкие, мешает дышать нормально. Еще и эта дрожь противная, будь неладно, переходит от коленей к животу, а потом поднимается выше — к горлу.
Я не сильная. Я совсем не сильная… Я одна… Я еще девчонка.
Приходится несколько раз моргнуть и перевести взгляд на папу. Мысленно я прошу его очнуться. Открыть глаза. Разогнать всех из нашего дома. Взять меня за руку и закрыть своей спиной. Но моих мыслей мало, нужно действовать. И я улавливаю момент, когда мужики между собой начинают о чем-то переговариваться: тихонько касаюсь, руки отца, дергаю его, зову. А он не отвечает, только носом шевелит. Предсказуемо.
— Да оставь мужика, — обрывает меня бородатый. — Пусть спит.
— Угу, — покорно соглашаюсь я, перестав пробовать. Слёзы жгут, но я не даю им пролиться. Не здесь. Вместо этого внутри поднимается злость — горячая, острая, смешанная со страхом. Злость на отца. Злость на себя, что не смогла убежать. Злость на весь этот мир.
Проходит ещё минута. Может, две, а может и десять. Я уже не веду счет времени. Мужики говорят о разном, но в основном они обсуждают меня. Не стесняются делать пошлые комплименты. А худой и вовсе тянется ко мне, касается моей руки. Я не одергиваю, сижу, как будто из меня выбили душу, оставив лишь бетонное покрытие. Мне настолько плохо, страшно и мерзко, что мозг отключается, позволяя, таким образом, спасти сердце от распадка на частицы.
Может, так бы оно и продолжилось, если бы в кармане не начал вибрировать телефон. Он настойчиво это делает, и возвращает мне силы, волю, последний шанс. Мужики отвлекаются, не сразу сообразив, где и что издает звук. И в этот момент, я подрываюсь со стула, выбегаю из кухни. На ходу подхватываю тапочку и вылетаю в подъезд.
— Стой! Дрянь! — кричит мне в след, оглянувшись, вижу худощавого.
Конечно, я не планирую останавливаться, пусть хоть что там кричит. Пусть хоть бутылки в меня кидает, не будет по его!
Ступенька за ступенькой, и вот позади пролет. Уже неплохо. Холодный бетон, конечно, обдает ступни, но мне плевать. Лишь бы вниз. Лишь бы подальше. Я лечу по ступенькам, перепрыгивая через две-три. Ноги скользят, один раз даже падаю, и колено больно ударяется, но я не вскрикиваю — только зубы стискиваю сильнее. Дыхание рвётся, в горле сухо и горько. Слёзы уже текут по щекам, горячие, злые, но я не вытираю их. Некогда.