Будешь моей, новенькая!

Отец, наконец, садится, опираясь локтем о спинку дивана. Движения медленные, будто каждый его сустав протестует.

— Две тысячи… — повторяет он тихо, словно пробует слова на вкус. — Да найду я их. Сегодня же. Михалыч обещал подкинуть…

— Михалыч? — перебиваю я резко. — Это как вы однажды у кого-то перехватили, а потом ходили с фингалами, и после пропала твоя зимняя куртка?

Отец отводит взгляд. Уверена, ему не нравится слушать мои нотации. Может, ему даже проще получить по лицу и вытащить из квартиры последнее ценное. Лишь бы была возможность уцепиться за нить свободы. Так он называет причину своих “загулов”.

— Кира, не ори. Голова итак трещит.

— А у меня сердце трещит! — кричу я уже в голос. — Ты хоть понимаешь, что вчера могло случиться? Эти четверо… они... Ты хоть представляешь, что они могли со мной сделать? Со мной, пап! Твоей дочерью!

Он молчит. Только дышит тяжело, через нос. И я не выдерживаю. Понимаю, что разговор в очередной раз заходит в тупик. Меня не слышат. Ни вчера. Ни сегодня. Никогда, кажется… Поэтому хватаю рюкзак и убегаю скорее прочь. Из этой душной квартиры, из реальности, где жить все труднее. Я честно обещаю себе бороться с несправедливостью, вот только как-нибудь в другой раз. Сегодня ни сил, ни желания уже не осталось.

Выскакиваю на улицу, вставляю наушники и бегу. Нет, не к остановке, а вдоль тропинки. Я бегу, пока лёгкие не начинают гореть, а в горле не появляется металлический привкус. Только минут через десять перехожу на шаг. Хорошо, что рано ушла, успею как раз к началу занятий.

Улицы сменяются одна другой: серые пятиэтажки, облупленные заборы, разбитый асфальт, постепенно уступает место более ухоженным кварталам. Деревья становятся выше, машины — дороже, воздух — чище. Когда сворачиваю на последнем повороте в сторону гимназии, тут уже рукой подать до ворот, замедляю шаг. Выдыхаю. Стараюсь ни о чем не думать. Собраться.

Но разве это возможно? Меня вон уже догоняют незваные гости, вернее гость. Хотя какой же он гость… Я не успеваю повернуться, Рома опережает меня. Встает напротив, и легким движением рук, будто вытаскивает из моих волос цветок. И так у него это ловко выходит, как у настоящего фокусника. Другая бы растаяла, уверена, а я вспоминаю про Осипа, девчонок в раздевалке, и кроме раздражения ничего не испытываю.

Рома подносит к моим глазам розочку. Ярко-алая, маленькая, дикая. Очень красивая.

— Осторожнее, — говорит он бархатным полутоном, словно проворачивает этот трюк каждое утро. — Такую красоту потеряешь.

— Что это? Пересмотрел “Метод Хитча”?

— Да нет, просто хотел сделать приятное.

— Зачем?

Он чуть наклоняет голову, будто пытается рассмотреть меня получше. Зачем? Кто его знает. Ах да, наверное, это тоже из серии его вариантов, как завоевать девушку. Надо же показаться загадочно-серьезным парнем.

— Странные ты вопросы задаешь, Волчица. — Жмет он плечами, всунув мне в руку розу. Затем поворачивается, и начинает вышагивать в сторону гимназии. — Ну зачем парни хотят сделать девушкам приятное? Как думаешь? — Рома оглядывается, выдав очередную порцию своей обаятельной улыбки. Признаю, этот парень умеет себя подавать в нужном свете. — Хочешь дам подсказку?

— Чтобы они раздвинули ноги?

Его брови взлетают вверх. На секунду в глазах мелькает неподдельное удивление, а потом — чистое, почти детское веселье.

— Фу, как грубо.

— Как есть. — Мне ничего не остается, кроме как постараться догнать его. — Я вообще не ванильная девочка, тебе не понравится.

— А я может, не фанат ванильного мороженого.

— Послушай, — мы ровняемся. Вообще-то у меня нет ни малейшего желания с ним флиртовать, и играть в его игры. Я не доверяю таким ребятам, как Безруков. Тем более, мне что-то подсказывает, что он прекрасно осведомлен тем, что в школе мне будет не сладко жить, если я дам ему добро даже на банальную дружбу. Надо все это прекратить немедленно. — Давай обговорим на берегу. Я… мне не нужны твои деньги, и я верну все до копейки. Ту сумму, которую ты дал Осипу.

— Вот дебил, — с усмешкой заявляет Рома, словно шутку выдает. — Язык за зубами держать совсем не умеет.

— Сколько ты ему дал? — не унимаюсь я.

— Неважно.

— Нет, — хватаю его за локоть. Роме приходится затормозить, и посмотреть на меня.— Мне очень важно. Так сколько?

— Помогать хорошим девочкам, разве это плохо?

— Мне не нужна твоя помощь, Ром. Мы не пойдем в кино, не будем держаться за руки, и то самое, что ты там так уверенно накручиваешь в своей голове — его тоже не будет. Поэтому сколько? Сколько я тебе должна?

Рома резко поворачивается полностью, до этого был полубоком. Это движение у него выходит быстрым, почти хищным, как будто внутри него что-то, наконец, сорвалось с цепи. Я замечаю, что его плечи напрягаются под пиджаком, глаза темнеют, зрачки расширяются, поглощая серо-зелёный цвет радужки. Улыбка исчезает полностью, остаётся только тонкая, опасная линия губ. Он делает полшага вперёд, и я инстинктивно отступаю.

— Хочешь отдать долг? — голос у него теперь ниже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробегает дрожь.

— Да, — твердо заявляю.

Рома молчит секунду — ровно столько, чтобы я успела заметить, как его взгляд скользит по моим губам.

— Базару нет. Тогда прямо сейчас и рассчитаемся, — отвечает он, и вдруг обхватывает пальцами меня за шею. Одним сильным рывком тянет меня к себе и впивается в мои губы.