Будешь моей, новенькая!

Отключаю трубку, запихиваю в карман и на ходу застегиваю куртку. На улице уже довольно прохладно, и безлюдно. Фонари в округе у нас горят через один, поэтому я всегда хожу над дорогой. С детства ненавижу темноту, боюсь тех, кого могу в ней встретить. А в нашем районе ее полно, слишком он мрачный и убитый. Ямы на каждом шагу. Старые хрущёвки стоят вкривь и вкось, словно их строили в спешке, а потом забыли доделать. Стены местами в трещинах, с надписями, которые никто не стирает: мат, граффити, какие-то кривые сердечки с именами. Некоторые дворы завалены мусором — пакеты, старые шины, которые пацаны используют как "ворота" для футбола. В общем-то, не лучшее место. Но какое есть…

Добегаю до заброшенной фабрики — это наше старое место встреч с Олегом. Фабрика давно закрыта, забор покосился, внутри руины с разбитыми окнами, где иногда тусуются бездомные или те же хулиганы. Здесь тихо, только ветер свистит в щелях.

Жду недолго — через пару минут из темноты выныривает Олег. Высокий, худощавый, в обычных джинсах и серой толстовке с капюшоном, которым он прикрывает свои короткие светлые волосы.

— Прости, долго ждала? — спрашивает он заботливо.

— Пошли скорее, я уже определила места, где искать.

— Хорошо, как скажешь, — кивает, не раздумывая, и мы двигаемся дальше по району. Олег всегда такой: надёжный, без лишних вопросов. Не представляю, как бы справилась со многим без него. Все-таки каждому нужен друг. Даже в самой безнадежной ситуации, без плеча рядом, можно свихнуться. И я безумно благодарна судьбе, что она мне помогла хотя бы с другом, раз все остальное нагло забрала.

Сначала заглядываем во дворы: проходим мимо лавочек, где обычно собираются товарищи “подшофе”. Однако и их сейчас не наблюдается. На детских площадках тоже никого.

— Пап, — зову его, оглядываясь, и подсвечивая фонариком. Вообще-то один раз я уже так искала его. Он тогда уснул на лавке, и получил воспаление легких. Провалялся в больнице, и клятвенно обещал, что теперь все — возьмется за голову. Но как только вернулся домой, позабыл о своих клятвах.

— Дядь Вась, — кричит и Олег.

— Да куда же он подевался, не понимаю! Черт! Бесит так… Не могу просто. Как он достал со своими выходками! — раздражаюсь и паникую одновременно.

— Может, повод, какой был?

— Да какой нафиг повод? — бросаю гневный взгляд на Олега. Тот в ответ поднимает руки, мол понял, молчу.

— Слушай, гараж же близко, пошли, проверим.

Киваю, и мы сворачиваем к стоянке, где отец работает охранником. Это недалеко — пара кварталов. Подходим к будке: свет горит, но внутри не отец, а какой-то другой мужик, постарше, с седой бородой.

— Добрый вечер, — говорю я, постучав в окошко. — А... подскажите, а Василия Михайловича нет?

Мужик хмурится, смотрит на нас подозрительно.

— Волкова? Нет. Отпросился сегодня, а что такое? Ты кто?

— Я его дочь, — отвечаю, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Да куда же он мог деться?

Олег тянет меня за рукав, мол, пошли, и мы отходим. Ни во дворах, ни на площадках, ни на работе — его нет. Паника еще больше нарастает, я оглядываюсь по сторонам, пытаясь придумать, куда ещё мог уйти мой горе-родитель. И главное: что с его телефоном? Мысли ужасные лезут: вдруг его машина сбила, вдруг он в больнице, или его забрали в полицию? Может, надо было сперва обзвонить все органы, а уже после идти искать?

Неожиданно слышу смех — громкий, грубый, откуда-то из-за задней части площадки, где чуть ниже стоят мусорные баки. Это не самое ходовое место. Через него почти никто не ходит, ну кроме собак разве что. Но по ту сторону есть еще одна старая беседка. Когда я была маленькой, мы бегали в нее, прятались. Может отец там? В этой беседке?

Не раздумывая, делаю несколько шагов в ту сторону и замечаю четверых парней, которые жгут костер и ржут над своими шутками.

— Папа мог туда пойти, — шепчу я Олегу, указывая в ту сторону. — Там беседка, помнишь?

Олег замирает, лицо его бледнеет даже в полумраке.

— Слушай… я… ну… не думаю, что он мог пойти туда. Там темно, и воняет. В этой беседке некоторые сортир себе сделали. Пошли, еще поищем, — и тянет меня в другую сторону.

— А если он там? — сопротивляюсь.

— Тогда придем позже, когда эти свалят. Пошли, Кира.

Я бросаю взгляд в сторону беседки, сердце болит у меня, словно если я уйду, то брошу отца. Не могу я так. Не по-человечески это. Бросить его. А вдруг он реально там и эти хулиганы доберутся до папы? Нет, нет! Не могу! Надо проверить.

— Ну ты чего застыла? Прекращай эти свои безумные идеи, — злится Олег.

— Слушай, — поворачиваюсь к нему. — Я одна схожу, хорошо?

— Что? — округляет он глаза.

— Я девчонка, меня они не тронут. А ты… постой здесь на стреме, угу?