Есения

Он не пытается меня убить, когда вылезает из пострадавшего от моих рук мерседеса. Не орёт как умалишённый. Как будто бы не злится даже.

Смотрит сперва на сдувающиеся шины, потом на меня. Хохочет громко и, закрыв лицо ладонью, выдаёт вслух виртуозно забористый трёхэтажный мат.

А и да. Как итог, он заставляет нас с Валей везти его домой, поскольку я, видите ли, помешала ему осуществить задуманное.

Понимаете, вот просто открывает дверь фургона, заваливается с бутылкой чего-то крепкого на сиденье и наотрез отказывается оттуда выходить!

— Трындец, Сень. Половина второго ночи! Час назад я должна была быть дома, — щёлкая поворотником, недовольно ворчит мой менеджер двадцать минут спустя.

— Спасибо, что согласилась довезти придурка. Извини меня, Валь, — и без того ощущая себя виноватой, искренне прошу прощения.

— Да чего уже… — тут же смягчается. Отходчивая потому что. — Куда ехать тут?

— Вон туда направо и до шлагбаума. Высадишь нас. Я его домой отправлю, а сама сяду на такси.

— Окей. Ничего себе ЖК, — присвистнув, окидывает взглядом красивое высотное здание.

Сейчас с подсветкой оно выглядит по-особенному привлекательно.

— Теннисный корт, стадион, парк, — крутит головой по сторонам, изучая территорию. — Нехило...

— Да чего здесь только нет. От бассейна до фитнес-клуба, — отстёгиваю ремень, когда она останавливает наш фургон возле шлагбаума.

— А ты откуда этот адрес знаешь, кстати? — спрашивает Валя, прищуриваясь.

— Жила в его квартире пару месяцев, — открываю дверь и спрыгиваю вниз на асфальт.

— Погоди. Чего-чего? — уже через несколько секунд она стоит рядом и ошеломлённо на меня таращится. — Вот с этим мажором мажорным жила? — на фургон пальцем показывает.

— Нет. С его другом, — отвечаю я невозмутимо и она от таких новостей вообще выпадает в осадок.

— Это с тем, который татуированный? — её брови ползут вверх.

— Да.

Заторможенно моргает. Трижды.

— Ну, Сенька! Ну даёшь! — растягивает губы в ухмылке и толкает меня локтем в бок. — Вот знала я, что ты у нас девчонка не промах!

— Да уж. Разумовский, — зову нашего нежеланного пассажира, толкая дверь в сторону. — При… Ехали.

Валя, глядя на представившуюся картину, начинает громко смеяться. Мне же остаётся вздыхать и закатывать глаза.

Шкуролюб, нацепивший на себя ободок с заячьими ушами, лежит посреди облака цветных шаров с изображением Смешариков, заготовленных на завтра. Рукой и ногой он обнимает медведя и при этом внаглую храпит.

Уснул, понимаете ли!

— Эй! — кричу я громко. — Приехали, говорю! Ты слышишь?

Но нет. Увы, он меня не слышит. Приходится залезть в фургон, чтобы как следует растолкать эту заразину.

— Вставай, ну же! Совесть поимей! Человеку домой надо! — возмущаюсь, продолжая его тормошить.

— Опять ты, Есения, — бормочет недовольно, нехотя приоткрывая глаза. — Ты как сибирская язва. Хер излечишься.

— Поднимаемся. Тебе пора на выход.

— Нет. Яяя остаюсь тут, — заявляет он мне, укладываясь поудобнее.

— Ну и на хрена он мне в Бирюлёво на детском дне рождения? — доносится за моей спиной голос Вали.

— Бирюлёво — отстой. Далеко… Там будет мороженое в рожке и сладкая вата? — осведомляется этот кретин. — Если нет, то я не еду, — заявляет на полном серьёзе.

— РАЗУМОВСКИЙ БЛИН! Вставай! — начинаю его лупасить, ибо моё терпение на исходе.

— Аааа!

Ему смешно.

Нет, мало того, что он был «хороший» уже тогда до поездки домой, так ещё и добавил по дороге конкретно. Вообще в умате теперь!

— Выметайся!

Не знаю, каким чудом мы с Валей из фургона его вдвоём вытаскиваем. Тяжёлый звездец! На ногах еле стоит. На меня и на неё руками опирается.

— Доброй ночи. Машинку уберите от выезда, — басит нам охранник, показавшийся возле шлагбаума.

— Я с радостью, — пыхтит Валя. — Жильца своего заберите, будьте любезны. Ваш ведь!

— Наш, — утвердительно кивает он, просканировав Шкуролюба взглядом. — Обычно сам ножками до квартиры топает. В каком бы состоянии не находился.

— Ну прекрасно, раз фэйс-контроль пройден, не стойте столбом! Помогите девчонке, товарищ бугай! — орёт Валя мужику командным тоном и охранник тут же послушно направляется к нам.

— Спасибо, — благодарю, когда подходит и закидывает руку блондина себе на шею.

— Опппа! Валентин, кстати, — представляется зачем-то, с интересом поглядывая на Валю.

— Валентина, — поправляя футболку, кокетливо отзывается она.

— Вот так совпадение. Приятно.

— Взаимно. Мне пора, Есень. Я поехала, ладно?

— Конечно, езжай. Спасибо тебе! — провожаю её взглядом и машу на прощание.

— Слушай, аааа…

— Бэ, мать твою. Стой прямо! — пытаюсь держать равновесие, пока охранник взваливает Разумовского на себя.

— Всё. Держу, не переживай.

— Отлично, — отступая, вздыхаю с облегчением.

— Слуууушай, тебя в честь Есенина назвали получается? — тем временем порет чушь блондин.

— Помолчи ради бога!

Но куда там. Он по пути к центральному входу выдаёт нам:

— Пой, мой друг. Навевай мне снова

Нашу прежнюю буйную рань.

Пусть целует она другова,

Молодая, красивая дрянь.

— Эко его накрыло знатно!

— Ты бредишь, Разумовский? — поглядываю на него с опаской, а он тем временем продолжает орать, да ещё и с выражением:

— Льется дней моих розовый купол.

В сердце снов золотых сума.

Много девушек я перещупал,

Много женщин в углу прижимал!

— Заткнись, знаток литературы. Ночь на дворе. Люди спят! — ворчу, офигевая от услышанного.

Ну сами посадите, где Шкуролюб и где стихи????

— Ноги поднимай, парень.

— Ты кто? — озадачивается тот вдруг.

— Давай топай!

Преодолеваем ступеньки и крутящуюся дверь. К лифту направляемся, а этого неугомонного прорывает на рифму снова:

— Так чего ж мне ее ревновать.

Так чего ж мне болеть такому.

Наша жизнь — простыня да кровать.

Наша жизнь — поцелуй да в омут. [1]

— Господи… — нажимаю на кнопку лифта и его створки, к счастью, сразу же открываются. — Заходим!

— Оп-па! Не падаем!

Из холла в кабину все вместе перемещаемся и так получается, что мы с Разумовским становимся внутри неё друг напротив друга.