Страница 5 из 71
Анатомия чуда
Время в экстренной хирургии течет по своим собственным законам. Оно измеряется не ударами сердца, потому что сердце может остановиться. Оно измеряется миллилитрами потерянной крови и необратимой гибелью клеток коры головного мозга. Три минуты. Четыре — абсолютный, жестокий предел. Дальше начинается смерть, та самая, настоящая, которую не отменить ни скальпелем, ни дефибриллятором, ни, как теперь понимала Анна, никакой магией этого странного мира.
Линь Юэ — теперь уже Анна — не видела перед собой ни возмущенного, пышущего гневом главы павильона алхимиков, ни толпы перепуганных до полусмерти учеников в зеленых одеждах. Весь её мир, все её прошлое и настоящее сузились до посиневшего лица мужчины на соломенной циновке и его раздутой, как барабан, грудной клетки.
Мужчину звали Шэнь Цзэ, хотя сейчас для Анны он был просто «пациентом с острой массивной кровопотерей». Судя по дорогому крою его темных шелковых одежд, пропитанных кровью, и тяжелому, украшенному резьбой мечу в ножнах, валявшемуся неподалеку в пыли, он был далеко не простым учеником. Командир стражи? Знаменитый наемник? Аристократ? Ей было плевать. Перед лицом смерти и вскрытой грудной клетки статус теряет всякий смысл. Перед хирургическим столом все равны.
— Я принесла! Линь Юэ, я принесла! — раздался пронзительный, задыхающийся крик.
Бай Лянь прорвалась сквозь толпу зевак, падая на колени прямо в кровавую грязь рядом с Анной. В её дрожащих руках был зажат короткий, изогнутый нож для подрезания жестких корней, тяжелый глиняный кувшин, от которого резко и грубо разило сивушными маслами и спиртом, и толстый моток суровой льняной нити.
— Вылей половину ему на грудь. Остальное мне на руки. Быстро, Бай Лянь! — скомандовала Анна, выхватывая нож. Лезвие было далеким от идеала: слишком толстое, тяжелое, заточенное лишь с одной стороны, больше подходящее для рубки веток, чем для тонкой работы, но выбора не было.
Су Чанхэн, наконец вышедший из ступора, шагнул вперед. Воздух вокруг него буквально затрещал от сконцентрированной энергии ци. Его красивое лицо исказилось от ярости.
— Ты перешла все границы, сумасшедшая! — его голос прогремел над внутренним двором, заставляя младших учеников вжаться в стены. — Я не позволю уродовать тело этого человека! Он из императорской стражи, если ты осквернишь его труп своими грязными руками, павильон медицины сровняют с землей! Я уничтожу твое духовное ядро!
Анна даже не подняла головы. Угрозы пустого человека, мнящего себя богом. Бай Лянь, всхлипывая от первобытного ужаса, плеснула вонючий спирт на грудь Шэнь Цзэ, смывая остатки магической корки, которую так заботливо нарастил алхимик, а затем щедро полила подставленные, дрожащие от слабости руки Анны.
— Он еще не труп, — процедила Анна сквозь зубы, чувствуя, как дешевый спирт обжигает мелкие царапины на коже. — Но станет им, если вы не заткнетесь и не перестанете мне мешать.
Су Чанхэн задохнулся от возмущения и вскинул руку, формируя сложное заклинание захвата. Зеленоватые искры сорвались с его пальцев. Но ударить он не успел.
Анна перехватила нож и, не колеблясь ни доли секунды, сделала длинный, глубокий, безжалостный разрез по четвертому межреберью Шэнь Цзэ, от грудины до подмышечной линии.
Толпа взорвалась коллективным воплем ужаса. Несколько младших учениц закатили глаза и с глухим стуком упали в обморок прямо на каменные плиты двора. Даже в мире культиваторов, где люди сражались на летающих мечах, призывали молнии и гибли от лап чудовищных духовных зверей, никто никогда не видел столь хладнокровного, будничного, почти ремесленного потрошения живого — или почти живого — человека. Это противоречило всем неписаным законам. Тело считалось священным сосудом души, и лечить его надлежало тонкими потоками энергии, драгоценными пилюлями, молитвами и заклинаниями, но никак не грубым железом, вспарывающим плоть.
Но Анне было плевать на их священный трепет и тысячелетние традиции.
Бледная кожа, жировая клетчатка и мышцы разошлись под лезвием. Как она и ожидала, наружу не брызнула светлая, пульсирующая артериальная кровь — давление в системе пациента уже упало до критического нуля. Вместо этого из раны с омерзительным чавкающим звуком вывалились массивные сгустки темной, густой массы, похожей на перезревшее вишневое варенье. Плевральная полость была переполнена до отказа.
— Бай Лянь, держи разрез! Расширяй его! — крикнула Анна, отбрасывая окровавленный нож в сторону. — Пальцами! Тяни в стороны! Не бойся крови, если боишься — закрой глаза, но держи, иначе он умрет!
Бай Лянь, бледная как свежевыпавший снег, зажмурилась так сильно, что на лбу пролегли глубокие морщины, но послушно вцепилась онемевшими пальцами в края раны, раздвигая скользкую плоть.
Анна погрузила руки прямо в теплую, липкую, пульсирующую грудную полость пациента. Без перчаток. Без стальных ретракторов. Без яркого света бестеневых ламп. Только её пальцы, профессиональная интуиция и доскональное, вбитое годами практики знание анатомии. Легкое Шэнь Цзэ было спавшимся, превратившимся в жалкий комок, прижатый к средостению огромным объемом излившейся крови. Анна нащупала разорванную подключичную артерию. Пальцы скользнули по тканям, находя источник катастрофы. Внутри стенки крупного сосуда зияла огромная, рваная дыра — видимо, проклятие демонической ци, о котором говорил алхимик, действовало как шрапнель, разрывая ткани изнутри.
Она крепко зажала сосуд указательным и большим пальцами, перекрывая гибельный кровоток.
— Нить! — рявкнула она, чувствуя, как слабеют пальцы.
Бай Лянь не глядя, дрожащей рукой протянула проспиртованный моток. Действуя одной рукой, помогая себе зубами, обдирая губы о грубую нить, Анна сделала хирургическую петлю и затянула её выше места разрыва. Затем вторую — ниже. Жесткая льняная нить впилась в сосуд, надежно лигируя его. Внутреннее кровотечение было остановлено.
Но это была только половина дела, самая простая часть.
Анна перевела взгляд на лицо пациента. Серое. Заострившееся. Безжизненное. Мозг умирал без кислорода.
— Давай же, — прошептала она, перемещая скользкие от крови ладони к сердцу Шэнь Цзэ. В нормальной операционной она бы использовала дефибриллятор, ввела адреналин и атропин. Здесь у неё не было ничего, кроме собственных, чужих, слабых рук.