Охота

Из тени деревьев вышла фигура, ступая на залитую лунным светом поляну.

— Да, тебе действительно стоило это предвидеть, — отозвался Ретт. — Ты ведь сам меня тренировал.

Его лицо казалось высеченным из гранита, ствол винтовки по-прежнему был вскинут, целясь прямо в лицо отцу. Его яростный взгляд метнулся ко мне, привязанной и беспомощной к столбу, прежде чем зафиксироваться на Питере, который корчился в грязи.

— Ты там что-то сказал про то, кто из нас способен нажать на спуск, Питер? — голос Ретта прорезал повисшее напряжение, точно острое лезвие.

Он сделал еще один шаг вперед, и блеклый свет луны выхватил багровые пятна крови, которой были сплошь испачканы его ладони.

Я понимала, что эта кровь никак не могла принадлежать кому-то из Патриархов, учитывая расстояние, с которого он их расстрелял. И у меня внутри всё дико, мучительно перевернулось, едва до меня дошло, кто, скорее всего, стал её источником. Никки.

Питер стиснул зубы, пытаясь приподняться, но Ретт мгновенно перевёл прицел и сделал предупреждающий выстрел в землю прямо рядом с его ладонью.

— Даже не думай, — прорычал он. — Ты никуда не уйдёшь. Не раньше, чем заплатишь за всё, что натворил.

Питер слабо вскрикнул, а Ретт хищно усмехнулся:

— Твоя правда. За всё, что ты сделал, по-настоящему расплатиться невозможно, — произнёс он издевательским тоном, будто Питер действительно что-то ответил. — Но я думаю, пуля в живот — это как минимум неплохое начало.

Я тяжело сглотнула, сердце бешено колотилось в груди, пока я наблюдала за ним.

— Умирать ты будешь долго, и это будет адски больно, — продолжал он, и его ухмылка стала ещё шире. — Желудочный сок будет медленно выжигать твои внутренности, пока ты будешь истекать кровью изнутри, а в свои последние секунды ты просто захлебнёшься собственной кровью. Но это всё равно куда лучшая смерть, чем та, которую ты заслужил.

— Пожалуйста… — прохрипел Питер. — Прекрати это. Сделай выстрел в голову. Как остальным.

Ретт нахмурился, и его губы задумчиво сжались.

— Нет, — отрезал он наконец, опускаясь на корточки, чтобы отобрать у Питера оружие — на случай, если тот найдёт в себе хоть каплю сил для последнего удара перед смертью. — Ты этого не заслужил.

Ричард наблюдал за этим с поднятыми ладонями и широко распахнутыми глазами.

— Ретт, — негромко произнёс он. — Я пытался его остановить. Я бы никогда не позволил ему убить тебя.

— Я знаю. Я слышал. — Ретт медленно поднялся во весь рост, окинув отца холодным взглядом. — Но ты всё равно один из них.

— Я ещё и твой отец. — Голос Ричарда заметно задрожал. — Я всегда желал тебе только лучшего. Я даже избавился от Джессики ради тебя.

Мне хотелось рассмеяться от того, как жалко и слабо он сейчас звучал. С тем же успехом он мог бы умолять о прощении, но никакое раскаяние не способно было перечеркнуть годы разрушения, в организации которых он помогал. Он был виновен точно так же, как и все остальные.

— Из-за наших кровных уз я, в отличие от остальных, дам тебе выбор. — Ретт повёл стволом в сторону безжизненных тел, разбросанных по поляне. — Ты можешь взять всю вину за это на себя. И провести остаток дней, гния в тюрьме. Или, если хочешь, получить чистый выстрел в голову, как остальные. Это будет быстро. И безболезненно. Ну так… что ты выберешь?

Взгляд Ричарда метался между трупами на земле и дулом пистолета Ретта. Я видела борьбу в его глазах. Он не хотел умирать, но и не был тем человеком, который готов отвечать за последствия своих поступков.

Наконец он заговорил, и его голос опустился до едва различимого шепота:

— Я выхожу из игры, Ретт. Просто… пожалуйста, скажи матери и сестре, что я погиб в бою.

Я почувствовала, как внутри закружился странный коктейль из эмоций — удовлетворение, облегчение и, возможно, даже лёгкая тень жалости, ведь он всё-таки был отцом Ретта. Но сильнее всего была холодная, неопровержимая уверенность в том, что никакие его слова или действия не изменят факта: он нёс за всё точно такую же ответственность, как и остальные Патриархи.

Его плечи поникли, когда он замер в ожидании следующего шага Ретта; на его лице застыло покорное принятие судьбы.

Ретт снова вскинул оружие, выравнивая прицел.

Я затаила дыхание, намертво приковав взгляд к Ричарду, пока он опускал голову к земле. Я не могла отвернуться, хотя прекрасно знала, что сейчас произойдет.

Раздался выстрел — резкий, хлёсткий и финальный, — и он рухнул на землю.

Не было ни крика, ни борьбы. Лишь глухой стук упавшего тела; человека, который жил по законам этого жестокого мира и умер по ним же.

Внимание Ретта переключилось на меня, его глаза горели такой дикой силой, какой я никогда прежде не видела. Без лишних слов он бросился ко мне и одним плавным движением опустился на колени, принимаясь лихорадочно рвать веревки, привязывавшие меня к столбу.

Перед глазами всё поплыло, и горячая слеза покатилась по щеке:

— Мне было так страшно.

— Я знаю, детка, — пробормотал он, пока его пальцы судорожно распутывали узлы. — Я даже представить себе не могу, какой это был гребаный ужас для тебя — думать, что ты сейчас умрешь. Но теперь ты в безопасности. Обещаю.

Я покачала головой:

— Нет, я имею в виду — я безумно боялась за тебя, — выдохнула я дрожащим шепотом. — Я… я знаю, что это прозвучит дико в такой момент, но я…

Последние путы наконец поддались, и я бессильно упала Ретту на грудь, а слова застряли в горле. Он крепко прижал меня к себе, его дыхание рвано обжигало мое ухо, а я отчаянно цеплялась за него кожей, чувствуя бешеный стук его сердца, его тепло и его силу.

— Думаю, я знаю, что ты хотела сказать, — яростно прошептал он, и его голос сорвался от нахлынувших чувств. Он обхватил руками мое лицо, и я почувствовала, как его губы прижались к моему лбу. — Но я хочу произнести это первым. Я люблю тебя, Эверли. Я, блядь, люблю тебя. И больше никто и никогда не посмеет причинить тебе боль. Клянусь тебе.

В горле мгновенно встал огромный комок:

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я.

Без предупреждения он прижался своими губами к моим. Это было быстро, отчаянно, как будто ему нужно было почувствовать меня: по — настоящему почувствовать меня, после всего, через что мы прошли.

Поцелуй становился глубже, лавина облегчения и копившейся тоски изливалась в каждом прикосновении. Его руки скользнули мне на спину, притягивая ещё плотнее, будто он панически боялся, что я исчезну, стоит ему хоть на секунду ослабить хватку.