Вторая попытка жить

Ева устало прикрыла глаза. Каждый раз, когда отходишь от сильной боли, чувствуешь себя такой уставшей, словно прошла приличную дистанцию с полной выкладкой и теперь ради того, чтоб полежать кучкой растёкшихся мышц, отдашь почти что угодно. Было огромным удовольствием понимать, что сейчас она может расслабляться сколько угодно, никто не попытается её поднять и погнать хоть бы в наряд на кухню, хоть бы в залу совещаний.

Когда медики позволили, Хидан подхватил супругу на руки и отнёс на постель в специально подготовленной палате. Кровать здесь была выверенной высоты, чтоб роженице не напрягаться, сползая с неё или забираясь обратно, рядом, удобно придвинутая, стояла кроватка для младенца с опущенной боковой стенкой – можно было дотянуться до малышки, даже не поднимаясь. Кроха, закутанная в пелёнки, спала в изнеможении, и ей не было дела ни до матери, уставшей не меньше неё самой, ни до взволнованного отца.

– Какая она красавица, – проговорил мужчина, умилённо разглядывая дочку. Потом перевёл взгляд на жену. – Вся в тебя.

– Эм… Такая же одутловатая и красная?

Ламия поморщился.

– Ну прекрати. Чего сразу? Да наша дочка – самая красивая на свете!.. Ой…

Глаза в него округлились – он смотрел на детскую кроватку. Ева, в момент собравшись, резко развернулась – и сама в ошеломлении застыла. В колыбельке, кое-как завёрнутый в пелёнки, лежал на боку крохотный обессиленный жеребёночек, сонно моргающий глазками. Существо смотрело проникновенно и укоризненно – мол, зачем было меня во все эти тряпки заворачивать? Тело крохи было покрыто нежнейшей серебристой чешуёй, а над лобиком вился лёгкий, тоненький пушок. Дёрнувшись, малышка-кобылка шевельнула выпростанной из пелёнок ножкой, показывая пальчики с коготками вместо копытца.

Хидан рванул с места и поспешно ободрал с ребёнка ткань. Показалось и тельце – трогательное, трепетное, с мерно шевелящимся бочком. Серо-голубой глаз уставился на мать, как ей показалось, просяще. А потом кобылка приоткрыла ротик и издала странный писк, слегка похожий на блеяние и ржание одновременно. И это звучало так умилительно, что, с осторожностью перекатившись, Ева потянулась к малышке.

– Давай положу её к тебе, – предложил расчувствовавшийся отец и взял детку на руки.

Новорожденная ламия слабо взбрыкнула и покосилась на отца с заметным интересом. Похоже, она испытывала к нему нутряное доверие, то, которое порождается инстинктом, а не разумом. Правда, когда оказалась под боком у матери и боднула её лбом, словно бы на пробу, почти сразу прониклась расположением, прижалась всем тельцем и затихла. Гладить её оказалось до чудесного приятно – чешуя была нежнейшей, будто пушок, под пальцами чувствовалось биение настолько трогательной жизни, что и прикасаться страшно… А не прикасаться не получится. Да и самой крохе явно доставляли удовольствие ласки мамы – она закатила глазки и снова уснула, даже не дождавшись кормёжки.

– Ой, а как ей в таком обличии молоко давать? – охнула Ева.

– Ну можно, в принципе, и соску предложить. Но если ты захочешь, я её оберну обратно.

– Да уж лучше обратно.

– Сейчас.

Хидан оглянулся, ногой сдвинул стул в сторону. Потом ещё что-то прикинул, бедром подтолкнул к стене трюмо… А следом, ещё разок оглядевшись, принял обличие ламии прямо в комнате. Ему явно стало тесно, мебель давила. Поэтому, замерев на пару мгновений, а потом потоптавшись на месте, он взял себя в лапы и осторожно потянулся к кровати. Деликатно взял дочку губами за загривок, слегка приподнял и встряхнул.

И кроха обернулась человечком. Повиснув в хватке отца-ламии, она дрыгнула голыми ножками, ручками, обиделась и сдавленно заревела.

Ева подставила руки.

– Спасибо, родной, можешь ронять… Превращайся обратно.

Мужчина обернулся и нагнулся над дочкой, которая всё никак не могла успокоиться. Впрочем, когда её укрыли одеялом и предложили грудь, сменила гнев на милость и даже обхватила ручонками с крохотными пальчиками то, до чего смогла дотянуться.

Ева с улыбкой рассматривала дочку. Краснота и одутловатость сошли, должно быть, убранные сменой обличия, и едва рождённая кроха вполне напоминала открыточного младенца, только очень маленького и тощего. Щёчки пока толком не округлились, ручки и ножки были тоненькими, как палочки, и глазки казались огромными, хотя девочка даже не могла толком раскрыть их во всю ширь. Но вот теперь она и в самом деле показалась матери самой красивой. Ресницы-то какие… А взгляд! А рисунок губ! У-у, похоже, когда она подрастёт, Хидан примется реагировать на юношей-претендентов не мягче, чем это делал адмирал Ормон.

Хорошо ещё, если на месте не закатает в дорожное покрытие.

– И в самом деле… Редкая красавица.

– Вот! – Муж многозначительно поднял палец. – И ты видишь… Ну, вроде, она насытилась. Давай я возьму, а ты отдохни.

– Придётся потом рожать ещё и мальчишку, – пробормотала Ева, устраиваясь в подушках. – А то ж с меня не слезут. И удачно, если получится дракончик.

– Мальчишку, – фыркнул Хидан. – И это мне говорит первая государыня Сферы бестий? Та, что скрутила нашу родину в кокон? Да брось. Если дочка пойдёт в тебя…

– Да ни в коем случае, убереги Всевеликая Магия и Могущественный Космос! Я желаю своему ребёнку нормальной комфортной жизни.

– Но ведь она может сама пожелать жизни, подобной твоей. – Сперва Ева ожгла его суровым взглядом. А спустя пару мгновений задумалась. – Тебя ведь тоже отговаривали. И долго.

– Годами…

– Ну вот. Видишь. Однако ты стояла на своём и добилась того, чего желала. Ты ведь позволишь дочери миновать этот этап без долгих испытаний? Если она пожелает.

– Может быть. – Она задумалась.

– Подумай.

– А может быть, именно эти испытания сделали меня той, каковой я являюсь? Сражения, словно горн опытного кузнеца, закаляют характер. Я прошла долгий путь, преодолела множество препятствий, и они создали из меня ту стальную Еву, которая тебе знакома.

Он приблизился и прижался лбом к её лбу.

– Мне сложно судить.

– Тогда будем действовать, как сложится. И, даст судьба, наша дочь сама найдёт свой путь в жизни.