Страница 41 из 63
Больше не интересуясь сползающим с кресла покойником, я занялся громилой, который с ревом устремился ко мне, держа прут так, словно собирался насадить меня на него, как на вертел. Я легко ушел в сторону, зная, что такому толстяку нелегко будет затормозить. Так и случилось — он пронесся мимо, а я ударил его сзади ронделом под левую лопатку и тут же выдернул клинок. Здоровяк выронил прут, повернулся и ухватился обеими руками за мой камзол. Некоторое время он цеплялся за меня, как утопающий, выпучив белесые глаза; я с трудом его оттолкнул, и толстяк рухнул, заставив содрогнуться пол.
Теперь, когда он перестал заслонять собой половину комнаты, я наконец-то увидел дока.
Да, я нашел Маркуша Мендеса. Ну, то, что от него осталось. Босой, в разорванной в клочья окровавленной рубашке, с растрепанными, слипшимися от пота волосами, он был привязан к массивному креслу с высокой спинкой и смотрел на меня так, что я поморщился. Я не привык, чтобы на меня пялились, как на божественное явление.
— Привет, док, — сказал я, подошел, присел на корточки и щелкнул языком.
Веревки, которыми были прикручены к ножкам кресла его ноги, глубоко врезались в кожу и пропитались кровью, говоря о том, как неистово пленник пытался выдраться из пут.
— Не двигайся, — посоветовал я. — Раз!
Толедская сталь легко рассекла толстые пряди. Док не двинулся, но издал звук вроде того, что издает животное, когда его раздробленную лапу вынимают из капкана.
— Спокойно. Два.
Тот же полурык-полустон.
Я встал и наклонился над левым подлокотником.
— Сейчас будет три.
На этот раз он приготовился и смолчал, хотя с руками дело обстояло не лучше.
Управившись с веревками, я убрал в ножны кинжал, наклонился и посмотрел доку в лицо, стараясь понять — не повредился ли он в уме. На его лбу багровела точка ожога, еще несколько ожогов виднелись на груди под разорванной рубашкой… И Маркуш Мендес еще не сказал ни слова, только продолжал таращиться на меня широко распахнутыми глазами.
— Как твоя пациентка? — спросил я. — Та помирающая соплячка?
— Остин… — со стоном выдохнул он и закрыл глаза. По его щекам потекли слезы.
А, черт. Ладно, он меня узнал.
Чтобы не смотреть на плачущего мужчину, я шагнул к столу и хлебнул слабого вина прямо из бутылки.
— Девочка поправляется… — просипели за моей спиной. — Но ты только что сделал ее сиротой.
Я оглянулся на дока, потом посмотрел на покойника, недавно распивавшего то же сладкое вино.
— Это ее отец? Так он благодарил тебя за излечение дочери?
Вернувшись к креслу, я попытался сунуть бутылку Марку, но тот не смог ее удержать. Мне пришлось дать ему выпить из бокала, и после нескольких глотков он стал чуть больше похож на человека.
— Он решил, что я умею превращать свинец в золото… Хотел выпытать секрет, прежде чем мной займется инквизиция. Какая глупость…
— У тебя правда столько золота? — Я поставил бокал на стол. — Ну, и где же оно?
— Они забрали все, что нашли. Остин… Ты что, пришел сюда один?
Я не ответил на дурацкий вопрос, обшаривая покойников. У сеньора Баданы, или как там его звали при жизни, отыскался увесистый кошель. Я раскрыл его и хмыкнул. Неплохо для доктора (если это были деньги дока), но просто смешно для того, кто умеет делать золото из свинца. Я вырвал серьги из ушей Баданы, снял перстни с его остывающих пальцев и убрал драгоценности в тот же кошель. Золотой крест на золотой цепи туда не влез, я просто сунул его за пазуху. У толстяка нашлось всего девять эскудо, хотя я даже стащил с него сапоги на тот случай, если он припрятал денежки там.
Снова вернувшись к доку, я увидел, что он наблюдает за мной, медленно сжимая и разжимая пальцы на подлокотниках кресла. Отлично, значит, ему не искалечили руки. Если бы я приволок в лагерь безрукого хирурга, отец уверился бы, что я полный идиот.
Внезапно Марк встрепенулся, с ужасом оглядываясь по сторонам.
— Третий?
— Что — «третий»?
— Меня привели сюда трое… Где третий? Охранник сеньора Баданы?
Я провел указательным пальцем по своему горлу, а после ткнул большим пальцем через плечо.
— Валяется там, за дверью.
Ужас в голубых глазах сменился безмерным изумлением.
— Ты убил всех троих⁈
Я пожал плечами, решив не говорить, что еще одного прикончил в городе.
— Да ты просто ангел смерти… — благоговейно прошептал Марк.
«Ангел смерти»? Мне понравилось, как это звучит, но все-таки я объяснил:
— В абордаже у таких увальней не было бы ни малейшего шанса. А я дерусь в абордажах с двенадцати лет.
Случайные драки в тавернах, игорных домах и на улицах вообще в счет не шли.
— Санчо?
— Сидит в куриной клетке в лагере. Нам тоже пора брать курс на лагерь, док.
Маркуш закрыл глаза.
— Я не смогу.
— Еще как сможешь!
— Ноги…
Я взял со стола свечу, приподнял ногу дока и выругался. Проклятые искатели свинцового золота провели Маркуша босиком по битым ретортам, колбам и всему остальному, осколки чего усеивали здесь пол, и его ступни превратились в месиво из стекла и крови.
— Скажи, где твое докторское барахло, и я живо приведу тебя в порядок.
— Ты не смо…
— Заткнись! — я с размаху уперся руками в подлокотники кресла, оказавшись нос к носу с доком, который испуганно вздрогнул. — Считай, что мы попали в ураган, и я — капитан судна. Я доведу его до берега, что бы ты там не блеял. Но, пока мы не причалили, не советую бунтовать. Ясно?
В свете оплывающей свечи я увидел на измученном лице Маркуша тень прежней улыбки.
— Ясно, капитан.
Я притащил его в другую комнату, где по стенам тянулись полки со всякой всячиной и стоял заваленный бумагами стол, свалил на кровать и зажег от свечи пятирожковый канделябр. Повинуясь сиплым указаниям, нашел все нужное на полках и в докторском сундучке, опустил жуткие с виду инструменты в какой-то мерзкий раствор и вымыл руки (Марк не успокоился, пока не убедился, что я сделал это на совесть). Вынув из раствора штуку, похожую на небольшие клещи, я вопросительно приподнял брови.
— Эта?
— Да.
— Ты уверен, что у тебя нет рома? Или хотя бы еще вина?
Он отрицательно мотнул головой по подушке.
— Нет. Вино принес с собой Бадана. А я не успел заказать новый маковый настой…
— Тогда как насчет глушилки?