Страница 40 из 63
Я вел шлюпку вдоль берега около четверти часа, пока не увидел рыбацкую пристань, где у хлипких деревянных мостков покачивалось на воде несколько плоскодонок. Город был совсем рядом. Причалив к пристани, я вылез из шлюпки, привязал конец к ближайшему колышку и натянул сапоги: негоже португальскому дворянину, за которого я надеялся сойти, разгуливать босиком. Я мог бы выдать себя за простолюдина, но поверх камзола на мне красовался подаренный доком ремень с ножами и ронделом. С оружием я ни за что бы не расстался, а простолюдину не полагался такой арсенал.
Оставив форт слева, я вошел в безмолвный, безлюдный город, освещенный только звездами и луной.
Готовясь к вылазке, я ожесточенно размышлял, что буду делать, когда повстречаюсь с первым португальцем. По-португальски я знал только «Ola», «Adeus», «Rápido»[2] и десяток ругательств. Пройдя несколько улиц, я начал бояться, что вообще ни с кем не встречусь. Как мне тогда искать дока?
Город словно вымер. Меня окружали черные дома с черными окнами, в которых не горела ни одна свеча, и вскоре мне в голову начали лезть мысли о чуме. Не может быть, чтобы все горожане ложились так рано! В Нассау или Пор-де-Пе[3] сейчас везде горели бы факелы, на улицах кишели бы люди, из распахнутых дверей таверн неслись бы крики, песни и смех. Тень инквизиции легла на этот город, как тень чумы, раз его жителям стало не до ночных гуляний.
До сих пор я следовал благоразумному плану, но чем дальше шагал по городу-склепу, тем меньше благоразумия — и терпения — у меня оставалось. Ночь не будет длиться вечно! Интересно, что случится, если я постучусь в какую-нибудь дверь и скажу: «Ad majorem Dei gloriam»?
Я почти решился это проверить, когда из переулка вынырнул человек и чуть не врезался в меня.
— Peço perdão, sen…[4]
Что бы это ни означало, португалец не успел договорить: левой рукой я схватил его за горло, а правой уткнул ему подмышку кинжал из толедской стали.
— Маркуш Мендес?
Мой пленник ошеломленно застыл.
— Маркуш Мендес? Доктор? — злобно повторил я.
Судя по тому, как воняло от моего пленника, мне попался кожевенник. Может, именно тот, который по заказу дока изготовил для меня ремень и ножны. Но даже если это был не он, все до единого в городке должны были знать, где живет доктор, на том и строился мой Очень Разумный План.
Я приготовился сильно кольнуть португальца, чтобы расшевелить, но он наконец-то поднял руку и показал в переулок, из которого только что вышел. Я быстро сменил позицию, обхватив его за плечи, направив кинжал ему в бок.
— Rápido!
Мы двинулись в темноту между мертвыми домами, со стороны смахивая на закадычных приятелей-гуляк.
Позади остался переулок и короткая улица, когда я услышал крик.
За свою жизнь я слышал множество разных криков — ярости, вызова, ужаса, боли… Я любил дикий многоголосый вопль идущих на абордаж корсаров и причитания тех, кто, сдаваясь, молил о пощаде. Я даже начал привыкать к душераздирающим воплям Санчо и считал, что больше никакой крик не заставит меня вздрогнуть. Я ошибся. Наверное, такие безнадежные звуки должны раздаваться в аду. Тот, кто кричал, сорвал голос, значит, вопил давно, но в домах вокруг никто не зажег свечу, чтобы узнать, что происходит с соседом.
Еще один сиплый крик — и я узнал голос дока. Его почти невозможно было узнать.
Я с силой оттолкнул португальца, тот потерял равновесие, споткнулся и не успел выпрямиться, как получил в висок круглым навершьем рондела. Хрустнула кость, кожевенник мешком рухнул на истоптанную землю. Я оттащил обмякшее тело в узкую щель между домами, пустился бегом, завернул за угол и наконец-то увидел свет. Окно второго от угла дома отливало красным, на крыльце под зажженным факелом сидел человек, пламя отражалось в клинке обнаженной шпаги, которую он держал на коленях.
— Quem é você?[5] — крикнул он, вскочив с оружием в руках.
Наверное, спрашивал, кто я. Разве не ясно, что я бегу к нему с кинжалом в руке потому, что у моей жены родильная горячка и мне срочно понадобился доктор?
Факел отлично освещал цель, и мгновение спустя этому человеку стало все равно, кто я такой — рондел воткнулся ему в кадык.
Я подбежал к крыльцу, выдернул кинжал из горла захлебывающегося кровью португальца и толкнул дверь, которая оказалась не только не заперта, но и наполовину сорвана с петель. Я заволок умирающего в дом, бросил его у лестницы и вышел, чтобы подобрать оброненную им шпагу. Факел остался, где был: он помог бы осветить противника, но точно так же осветил бы меня самого. Я и без факела знал, куда идти — слева в темной передней краснела вертикальная щель приоткрытой двери одной из комнат.
Вернувшись в дом, я понял, что умирающий стал мертвецом. Он больше не булькал и не дергался, и я бросил дурацкое дворянское оружие ему на грудь. Сейчас пора было вспомнить детали составленного в лагере плана, где за пунктом третьим — «найти дом доктора» — следовало полдюжины хитроумных пунктов о том, что делать, когда я этот дом найду, но, услышав в комнате клекочущий вопль, я просто пнул дверь и шагнул через порог.
Под моими сапогами захрустело битое стекло.
Высокий широкоплечий толстяк повернулся ко мне, сжимая в правой лапе раскаленный железный прут. Горящий очаг освещал здоровяка сзади, я видел только его громадный силуэт и красный огонек на конце прута. Человека, в которого он тыкал этой шуткой, заслоняла его обширная туша. На столе стоял подсвечник с единственной свечой, освещавшей еще одного ублюдка — он сидел с бокалом в руке и повернул голову, чтобы посмотреть, кто вошел.
Будь я таким дураком, каким считал меня отец, я начал бы с толстяка, но мужчина за столом явно был главным, и я прыгнул к нему. Он только начал вставать, когда я схватил его за волосы, рывком запрокинул ему голову и перерезал кинжалом горло. Кровь смешалась с вином на белом воротнике, бокал упал на пол, но не разбился.