Страница 4 из 63
Глава вторая Черта на песке
— Какая змеюка тебя укусила, кэп? — медленно спросил штурман. — Ты удачлив, как Морган, с чего тебе взбрело в голову взять лево руля?
Папаша повернулся к Барту и уставился на него в упор. Барт не отвел взгляд. Грузный, неторопливый, наш штурман казался добродушным увальнем, но во время абордажа превращался в вопящего дьявола, бритоголовое воплощение смерти.
— Удачлив, как Морган? — повторил отец. — Морган умер жирной развалиной и даже после смерти не нашел покоя. Его могила отправилась к морскому дьяволу[1] — да уж, удача хоть куда!
— Мне плевать, где могила Моргана, — сказал Барт. — Зато я знаю, где будет моя, если я причалю к родным берегам. Меня повесят в Ист-Энде, как Уильяма Кидда…
— Меня звали Уильям Кидд,
когда я плавал, когда я плавал,
и был я ужасно злым,
и Божьи законы забыл,
когда я плавал, когда я плавал… — затянул я «Прощание Уильяма Кидда», но папаша заткнул мне рот яростным взглядом.
— А для чего я, по-вашему, собираюсь убрать паруса? Чтобы не повиснуть в железной клетке, как Кидд! Пока вы тешили беса в тавернах Нассау, мы с Янссеном побывали у Беннета…
Наш квартирмейстер вынул трубку изо рта и кивнул. Голландец Янссен всегда говорил словно нехотя, но к его словам прислушивались не меньше, чем к словам капитана.
— Беннет отказался выдать «Аланне Дин» новый каперский патент, — объявил квартирмейстер и снова запыхтел трубкой.
— Так ведь Беннет больше не губернатор, — сказал я. — Везде болтают, что губернатором Багамских островов назначили Роджерса. Может, пока мы здесь торчим, он уже бросил якорь в бухте Нассау.
— Вот спасибо! — наставил на меня рыжую бороду папаша. — Напомнил о том, о чем на Нью-Провиденсе знает каждая собака. Раз ты такой башковитый, Остин, скажи, что тебе известно о Вудсе Роджерсе?
Я пожал плечами.
— Он бывший корсар, как и Морган. Знаменитый мореплаватель, обошел вокруг света и накропал об этом книжонку. Лондонские пэры послали его сюда, чтобы он, как когда-то Морган, охотился за своими бывшими товарищами. Говорят, Роджерс везет прощение тем, кто сдастся властям и пообещает покончить с флибустьерским делом… Нелегкая ему предстоит работенка, превращать волков в овец, хха!
— Болван! — громыхнул отец, и я перестал смеяться. — Роджерс натравит тех, кто примет прощение Лондона, на тех, кто откажется стать его охотничьим псом! Береговому братству конец, говорю я вам!
Янссен снова вынул трубку изо рта и откашлялся.
— То, что нам не выдали каперский патент, уже плохо, — сказал он. — Если капера берут в плен, он военнопленный, которого нельзя просто взять да повесить. Он воюет за свою страну, захватывает вражеские корабли…
Многие захохотали, потому что знали, сколько каперских патентов от разных стран побывало в рундуке нашего капитана. Одно время папаша ухитрялся быть капером сразу трех стран — Англии, Франции и Голландии. Тогда шла война за испанское наследство, половина Европы дралась за опустевший испанский трон. Но четыре года назад был заключен мир, и в Карибское море повалили оставшиеся без работы бывшие каперы и военные моряки. Мир в наши воды всегда приходил с опозданием — и ненадолго. На некоторых островах все еще можно было получить каперский патент, если не за обещание доли добычи, то за взятку. Многие береговые братья прекрасно обходились без такого патента, но я не помню, чтобы мой отец когда-нибудь выходил на промысел без него.
Не знаю, что еще сказал бы Янссен про патент, но тут вмешался Каролинец:
— Дался вам этот клочок бумаги. Взамен своей писульки Беннет забирал у нас десятую долю добычи, да еще следил, чтобы мы ненароком не захватили не тот корабль: взять на абордаж испанца законно, а австрийца — нет!
— Будь я губернатором, знаете, какой я издал бы указ? — штурман залпом допил то, что было в его кружке. — Вот какой: «Любой корабль — законная добыча тех, у кого хватит пороху его захватить».
— Верно! — заорали сразу несколько человек. — К дьяволу каперство! К дьяволу Беннета и Роджерса! Больше риска — больше добычи!
— Больше добычи? Goed.[2] Но где ее сбывать? — Янссен положил трубку рядом с собой и начал загибать пальцы: — Нас выгнали с Тортуги. Для нас закрыли Ямайку и Сан-Доминго. А теперь мы потеряем и Нью-Провиденс…
— Двинем на Мадагаскар! — выкрикнул Стив. В прошлом году он потерял в сражении левый глаз, но жизнерадостности не потерял. — На Сен-Мари![3] Тамошние красотки любят пиратов…
— Бери «испанца» и отчаливай, — папаша махнул рукой в сторону моря. — Плыви хоть на Мадагаскар, хоть на Ньюфаундленд, а я возвращаюсь домой!
Он посмотрел на меня и сбавил тон.
— Я продержался на плаву дольше любого другого корсара. А теперь хочу увидеть, как женится мой сын, хочу увидеть внуков.
Я как раз поднес кружку к губам, но, услышав такое, поперхнулся. Потом представил, как отец, громадный рыжий детина со шрамами на обеих щеках, качает на колене сосунка — и повалился на бок, корчась от смеха.
Мне вернул серьезность мощный тычок под ребра. Усевшись, я увидел, как отец прошагал мимо, острием палаша проводя на песке черту. Он дошел до небольшой песчаной насыпи, прикрывающей нас от моря, воткнул в нее палаш и повернулся лицом к команде.
— Если Роджерс предложит мне прощение, я его приму и отправлюсь домой, в Голуэй. Кто со мной — встаньте слева от черты. Безмозглые упрямцы — встаньте справа.
Почти сразу квартирмейстер Янссен встал и присоединился к отцу. Остальные колебались, но потом поднялся старый Том.
— Если ты бросишь якорь на суше, Пат, у тебя будет, на что жить. Часть каждой своей доли ты отсылал с английскими торговыми агентами в разные банки или менял их у Беннета на векселя, так?
Отец вызывающе задрал кудлатую бороду.
— А кто тебе мешал поступать так же?
— Да я тебя не виню, — вздохнул Том. — Ты умный человек, а я глупец и всегда спускал все до последнего песо. Если я вернусь, мне придется на старости лет просить милостыню на улицах Лондона. Я ухожу на «Сан-Фелипе».
Том перешагнул через черту и встал справа от нее.
Это подтолкнуло остальных.
Один за другим люди поднимались и вставали слева или справа от черты, некоторые — молча, некоторые с негромким: «Я с капитаном» или «Я остаюсь. Лучше картечь в лоб, чем протянутая рука».