Страница 37 из 63
Я взялся за пряжку, чтобы ее расстегнуть. Еще несколько лет назад папаша отлупил бы меня этим ремнем, узнав, что я принимаю подарки от человека, который приходит с вражеской стороны нашего защитного вала. Теперь я сам решал, как поступить, и все же…
Док понял, что я собираюсь сделать, и потянулся, чтобы помешать мне снять ремень, но я отбросил его руку.
— Подарок, в придачу к которому идет «но», — не подарок, а подкуп.
— Timeo Danaos et dona ferentes![3] — вскричал попугай, взлетев на шляпу хозяина.
— Он сказал, что надо опасаться врагов, приносящих дары, — перевел док. — Но ты же не считаешь меня врагом, правда? И я всего лишь хотел попросить о небольшой услуге.
Он огляделся по сторонам, как будто хотел убедиться, что за нами никто не следит. Никто не следил, и док, нагнувшись, открыл свой сундучок. У Маркуша был такой вид, что я приготовился увидеть внутри отрезанную ланцетом голову врага, но увидел нечто совершенно неожиданное. Вместо перевязочной ткани, корпии и пузырьков с лекарствами в сундуке лежали книги.
— Нельзя ли на время оставить их где-нибудь здесь? — очень тихо спросил док.
— Зачем? — с любопытством спросил я.
Маркуш снова огляделся и сказал еще тише:
— Они входят в индекс запрещенных книг.
От Чарли Умника я слышал про список книг, запрещенных римско-католической церковью. Чарли особенно возмущался, что в этот список внесли какого-то там де Камерона. Слышал я и про то, что бывает с теми, кто нарушает церковные запреты… Но все это никогда не касалось ни меня, ни других людей с «Аланны Дин». Если подумать, все мы были ослушниками, нарушающими кучу заповедей, прежде всего — «не убий», но кой толк забивать себе этим голову? На золото покупалось все, и я не сомневался: когда мы разбогатеем, купленные молитвы отмоют наши грехи.
Я перевел взгляд с кожаных обложек на Маркуша Мендеса: он был так бледен, что я впервые заметил на его щеках и переносице мелкие веснушки.
— С чего ты вдруг решил избавиться от этих книг?
Доктор захлопнул сундучок, взглянул на шатер и подался ближе.
— Пока професс Родригеш пользуется вашим гостеприимством, — почти шепотом сказал он, — прибывшие с ним иезуиты и местные доминиканцы наперебой доказывают свое рвение в искоренении ереси. Соседи пишут друг на друга доносы. Многие считают, что написанный на другого донос защитит их самих… Наивные глупцы. Двенадцать человек уже сидят под замком в ожидании отправки в Лиссабон, на суд инквизиции, и это только начало. Если у меня найдут запрещенные книги…
— Ладно, — перебил я. — Можешь сунуть их в мои шмотки.
— Остин! — просияв, док обеими руками сжал мою руку. — Я твой должник!
— Большое дело, — пожал плечами я. — Пошли, пристроим твои книги, если ты так боишься.
— Боюсь? — переспросил Маркуш, подхватив сундучок и зашагав рядом со мной. — Да, боюсь. Святая инквизиция отлично умеет вселять в души страх. Два года назад я покинул Лиссабон и отплыл сюда, на край света, в надежде, что никогда больше не увижу аутодафе, и вот теперь… «Я в страхе живу. Я боюсь, когда пишу и говорю. Я испытываю страх, даже когда говорю сам с собою, когда молчу или думаю»…
Я кинул на дока такой взгляд, что он поспешил пояснить:
— Про страх — стихи Антониу Феррейра. Он написал их больше ста лет назад, но с тех пор, увы, ничего не изменилось.
— Такие стишата понравились бы Кильке, — буркнул я.
Слова «боюсь» и «страх» были для меня непривычнее латыни, я испытывал дикую неловкость, когда их произносили. Сколько я себя помнил, бояться — или показывать, что боишься — было для меня позорнее всего на свете. Но я не стал презирать португальца, как презирал уклонившегося от абордажа Кильку: в конце концов, Марк был доктором, не корсаром.
Пока мы шли к навесу, под которым хранились наши вынесенные с «Аланны Дин» пожитки, док непрерывно меня благодарил, как будто взять на хранение несколько книжонок было невесть каким благодеянием.
Я сунул книги одну за другой под свою новую одежду, принадлежавшую прежде какому-то португальцу со шлюпа (она была слегка испачкана кровью, но я зашил, как умел, прореху в камзоле).
— Здесь они будут как у Христа за пазухой. Но мы скоро отчалим. Куда их тогда девать?
Маркуш на мгновение закусил губу.
— Когда вы собираетесь отплыть?
— Отец сказал — дня через два, если будет попутный ветер. «Аланна» в полном порядке, осталось только свернуть лагерь и погрузить припасы.
Док опустил голову.
— В таком случае я буду благодарен, если ты заберешь книги с собой. Иначе их сожгут здесь, на площади, или увезут в Лиссабон, чтобы кинуть в костер во время большого аутодафе. А среди этих книг есть труды Джордано Бруно, Сервантеса, редчайшее издание Монтеня…
— Значит, Чарли будет, что почитать, — прервал я перечисление неизвестных имен.
— Да. Я бы оставил тебе и попугая, — с вымученной улыбкой сказал док, — но, боюсь, Санчо вернется ко мне, как только ты его выпустишь. А все время держать его в клетке…
Санчо Панса издал душераздирающий вопль, как будто одна мысль о жизни за решеткой приводила его в ужас.
— Зачем мне попугай? И с чего ты решил, что иезуиты и доминиканцы придут по твою душу? — захлопнув крышку сундучка, спросил я.
— Это случится не завтра, так послезавтра, я ведь новый христианин.
Поймав мой озадаченный взгляд, Маркуш пояснил:
— Я крещеный еврей. Таких в первую очередь подозревают в вероотступничестве и ереси.
— Еврей, не еврей — какая разница? Наш кок вообще не знает, какого он роду-племени, Луис меняет веру после каждого плавания, Диогу Островитянин молится какому-то божку с острова Тобаго, и всем на это плевать.
— Да у вас на шхуне настоящая Утопия, — со слабой улыбкой сказал док.
— Утопия? — возмутился я. — Если уж мы не утопли в шторм, который нас сюда пригнал, черта с два утопнем и дальше!
Док почему-то засмеялся, хотя я прекрасно видел — ему сейчас не до смеха.
— Только не говори, что иезуиты подбираются и к Санчо тоже, — ухмыльнулся я.
— Servus est diaboli! — заорал попугай, услышав свое имя. — Ego sum servus diaboli![4]
Доктор вздрогнул, и я спросил:
— Что он сказал?
— Что он — служитель дьявола. Не знаю, кто его этому научил, но… Да, если меня поставят перед инквизиционным трибуналом, Санчо предъявят судьям как моего пособника и слугу сатаны, а после он разделит со мной костер.