Страница 29 из 63
Часть вторая Длинный путь
Глава первая
Буря
— Ветер меняется, — сказал Том.
Из всех людей, разлегшихся на юте, я один приподнялся, чтобы посмотреть на боцмана. Он вертел головой и раздувал ноздри, как собака буканьера, почуявшая быка.
— В этих проклятых водах ветер никогда не меняется, — не открывая глаз, пробормотал Луис. — Всегда встречный, всегда только встречный, всегда…
— А я говорю, ветер меняется! — повысил голос Том.
— Горластый пес! О, если б утонул
Ты десять раз подряд, избитый морем… — простонал Умник.
— Нет, поручусь, — он виселицей кончит,
Хотя бы все моря и океаны
Уговорились потопить его![1] — прокричал сверху юнга.
Скажи он такое боцману в стародавние времена — до того, как мы покинули Флибустьерское море — Том живо спустил бы Кильку с марсовой площадки и надолго отучил дерзить… Но сейчас боцман даже не выругался, а только запрокинул голову и окликнул:
— Что видно?
— С юго-востока только что летели птицы! — донесся сверху ответ.
— Какие птицы?
Задумчивая пауза.
— Маленькие!
— Черт бы побрал этого олуха! Не может отличить крачку от попугая, — проворчал Том.
— Полувахта, подъем! — раздался крик. — Поднимайтесь, за работу! — Отец протопал по юту, на ходу пихая ногами нерасторопных.
Мы поднимались, зевая, потягиваясь и ругаясь.
— Хуже, чем на военном фрегате, — проворчал Гром Разящий. — Там хоть во время штиля давали отдохнуть…
— Сейчас не штиль, — бросил через плечо папаша. — И от безделья дохнут чаще, чем от цинги.
Как нам осточертела эта его пословица!
Всю дорогу от Барбадоса капитан заставлял нас трудиться, как рабов. Те, кому не надо было управляться с парусами, по пять раз на дню драили шхуну от носа до кормы, откачивали воду из трюма, а когда совсем нечем было заняться, папаша резал на куски канаты и заставлял нас сплеснивать концы. Если парни начинали роптать, он обязательно напоминал, что сам был против похода в Габон и что мы влипли в эту паршивую историю только благодаря дуракам, решившим поживиться золотом Морского Черта. А работа дураков любит.
Но сейчас капитан не торопился задать нам работенку, а о чем-то вполголоса разговаривал со стоящим у штурвала Бартом.
Я поднялся — и с меня в мгновение ока слетела сонливость.
С ветром и вправду было что-то не так. Мы улеглись на баке при душном затишье, а теперь с запада налетали свежие порывы, и паруса порой хлопали и полоскали. Небо на северо-западе затянуло тучами, ветер быстро крепчал.
Западный ветер, какого не бывало целую вечность!
День за днем, неделя за неделей мы шли на восток длинными галсами при почти постоянных юго-восточных пассатах. На вторую неделю Барт сумел оседлать то, что называл «межпассатным течением», и «Аланна» пошла быстрей, но ненамного. Дважды мы попадали в штили, которые изводили нас похуже встречных ветров.
И вот — западный ветер и тучи на горизонте. Хоть бы пошел дождь!
Оставшаяся в трех бочонках вода давно протухла, новой набрать было негде, и даже эту мерзкую воду выделяли каждому по неполной кружке в день, добавляя в нее ром и выжимая остатки лимонов — спасительного средства от цинги. Клетки с курами опустели, опустели мешки с мукой, сорго и сушеными бататами, из жратвы остались только червивые сухари, и мы ловили в трюме крыс, чтобы отправить их в общий котел. Барт уверял, что Гвинейский залив уже близко, но это «близко» все время отодвигалось, как горизонт.
Люди начали болеть: четверо маялись животами, двое — чем-то вроде желтухи. Кое-кто из здоровых пытался рыбачить, но им это не очень удавалось. Как ни странно, самым удачливым рыбаком оказался юнга. Однажды он ухитрился поймать полутораметровую акулу и с тех пор получил новое прозвище — Ловец.
Юнга научился всему, что делает человека моряком, но к тому же научился нахально скалить зубы. Трижды я пытался выбить из него эту привычку, и, когда нас растаскивали, капитан в наказание отправлял меня откачивать воду из трюма, не разбираясь, кто прав, кто виноват. У отца никогда не было любимчиков, а теперь он, кажется, обзавелся одним. Уж лучше бы приручил какую-нибудь трюмную крысу.
— Спустить фок! Взять два рифа на гроте! — проорал со шканцев знакомый бас, и я встряхнулся, отгоняя кислые мысли.
— А ведь идет шторм, — сказал Стив, когда мы побежали к грот-мачте.
— Похоже на то, — бодро согласился я.
Жажда, голод, жара и тупое сплеснивание концов так мне осточертели, что я радовался тучам и ветру как долгожданной перемене.
Едва мы зарифили грот, палубу захлестнула первая волна и с ленивым шипением стекла через шпигаты. После второй большой волны папаша велел юнге слезть с марса и идти в капитанскую каюту, чтобы крепить там все, что можно закрепить, в том числе строптивое кресло. Любимчик капитана убрался в сухое место, а остальные принялись протягивать от носа до кормы штормовые леера.
Ветер стремительно крепчал, вскоре отец приказал спустить трисель и взять еще один риф на гроте.
На «Аланне Дин» остались только зарифленный грот и кливер, когда на нее обрушился ад.
На пути к «проклятому золоту» мы дважды попадали в шторма, но тогда океан только слегка взъерошивался и ворчал, сейчас же он ощетинился волнами, взлетающими до середины мачт, и ревел, как кровожадное чудовище.
Барт, привязавшись к штурвалу, делал все, чтобы не дать шхуне развернуться боком к волне, пока «Аланна Дин» неслась на юго-восток со скоростью двенадцать узлов, не меньше. Спустя час такой гонки отец приказал рифить кливер.
Каким-то чудом нам удалось выполнить этот приказ, вместе с носом судна то ныряя в воду, то взмывая над ней. Океан решил показать все, на что он способен, и мы боролись за свои жизни и за жизнь шхуны среди громадных валов и ураганного ветра. Собачья вахта давно кончилась, но никто об этом не вспоминал; даже больные выползли из твиндека, решив, что лучше быть смытыми за борт, чем захлебнуться в тесном темном пространстве.
Когда отец, цепляясь за леера, добрался до штурвала, чтобы сменить Барта, фор-стеньга[3] с оглушительным треском сломалась и, запутавшись в такелаже, рухнула на правый борт. Шхуна резко накренилась, черпая этим бортом воду.
— Руби снасть!!! — проорал отец сквозь завывания бури.