Страница 27 из 63
Глава двенадцатая Выбленки и вымбовки
Солнце пекло немилосердно, суда в бухте Карлайл словно дремали со спущенными парусами, покачиваясь на прибывающей воде высокого прилива. Никто, кроме нас, не готовился к отплытию. На палубе корабля Хорниголда, неустрашимого охотника за пиратами, не видно было ни единого человека: наверное, всю его команду держал в плену барбадосский ром. В ялике, который увозил обратно в Бриджтаун католического священника, слуги преподобного лениво ворочали веслами, разомлев на жаре.
Священник только что помолился за успех нашего плавания, и все, кто захотел, на коленях приняли его благословение. Протестанты, думаю, остались недовольны, но капитан заорал, что они сами могут найти себе пастора и заплатить за него из своего кармана! После нашего вчерашнего разговора отец был в препаршивом настроении.
Само собой, никто не ринулся на поиски пастора. Кальвинист Янссен пожал плечами и сказал, что ему не впервой отправляться в плавание без благословения.
Ялик преподобного уже добрался до причала, а капитан на шканцах все медлил. У меня мелькнула дикая мысль: сейчас он заявит, что отказывается принимать участие в походе, покидает «Аланну Дин» и нанимается матросом к Хорниголду. Но папаша, наконец, перекрестился и крикнул:
— По местам стоять! С якоря сниматься!
К голосу капитана присоединилась дудка боцмана, и всё на «Аланне Дин» пришло в движение. Барт встал к штурвалу, я и четверо других парней побежали к шпилю.
— Выбирать якорь!
Мы рьяно налегли на вымбовки, заскрипела якорная цепь.
— Паруса к постановке изготовить! Поставить фок! Фока-реи бейдевинд левого галса! Фока-шкот, фок-галс отдать!
Топая вокруг шпиля, я услышал, как кто-то громко выругал «проклятущего юнгу» — Килька снова угодил кому-то под ноги.
«Аланна» вздрогнула, словно просыпаясь, когда якорь пришел на панер.[1]
— Хей, хей, вперед!
Хей, дружно, разом, морской народ! — пели мы, вращая шпиль.
— Не спотыкайся, толкай вперед,
Хей, жми и топай, морской народ!
Шхуна рыскнула вправо.
— Не спотыкайся, толкай вперед,
Хей, взяли, разом, морской народ!
— Лево на борт! Поставить кливера! Кливер-шкоты на левую!
Судно уваливалось под ветер.
— Кливер-шкоты на правую! Фока-гик на правую!..
— Прощайте, шлюхи, портовый сброд!
Хей, ждет пожива морской народ!
Кто не рискует, тот ром не пьет,
Хей, жми и топай, морской народ…
Когда якорь лег в клюз, «Аланна Дин» уже шла курсом бейдевинд, покидая бухту Карлайл.
Я поднялся на шканцы и подошел к отцу, похожему на рыжую грозовую тучу. Он так на меня зыркнул, что я пожалел, что сюда сунулся, но какой-то дьявол, иногда управляющий моими поступками и словами, потянул меня за язык:
— Ну, до Габона теперь недалеко! Каких-то пять тысяч миль…
Чаек, провожавших «Аланну» в путь, сдуло капитанским ревом, как штормовым ветром.
До темноты оставалось часа три, когда Барт передал мне штурвал, велел держать на зюйд-зюйд-вест, а сам ушел на камбуз. Я обрадовался так, будто снова стал мальчишкой, для которого не было лучшего подарка, чем разрешение встать за штурвал.
«Аланна Дин», быстроходная красавица, шла под всеми парусами курсом полный бакштаг, и я чувствовал каждое ее движение босыми ступнями, руками, сжимающими отполированные рукояти… всем телом. Я вместе с ней скользил по волнам, устремляясь к далекому горизонту. Даже не скользил, а летел.
Если ветер не переменится, к ночи мы оставим позади добрую сотню миль, малую частицу водного простора, отделяющего нас от западного берега Африки. Я вырос в Карибском море, полном островов, островков и рифов, и с трудом представлял себе этакую громаду соленой воды. Я знал, что мы сутками не будем видеть ничего, кроме океана, упирающегося в горизонт, но при попытке мысленно охватить такой простор у меня захватывало дух: не от страха, а от восторга. Высоко в безоблачном небе парил альбатрос, и я попробовал взглянуть на океан его глазами. Что он видит из своей поднебесной выси? Мерцающий синий круг, по которому медленно ползет крошечная точка — наша яхта?
— Мы идем Пиратским кругом.
Я вздрогнул от неожиданности, услышав рядом знакомый голос. Ощущение скольжения-полета прошло, я спустился с небес на шканцы и увидел, что справа от меня сидит, скрестив ноги, мой окаянный матлот. Он предусмотрительно устроился на таком расстоянии, чтобы я не мог его пнуть.
— Проваливай, — сквозь зубы велел я.
— Тем же путем шел мой отец, — словно не услышав, задумчиво сказал Килька. — И Томас Тью. Только они огибали мыс Доброй Надежды, а нам надо будет забирать восточнее…
— На борту появился еще один Умник?
Килька повернул ко мне изукрашенное кровоподтеками лицо.
— Я нарисовал на карте все, что знал. Клянусь Богом. — Он взялся за крестик, висящий на узкой груди. — В Нассау я соврал, потому что разозлился…
Я улыбнулся, и мне показалось, что во рту у меня не меньше зубов, чем у акулы. Все-таки лег пузом вверх, гаденыш?
— Я еще много раз тебя разозлю, — пообещал я. — До Габона путь длинный. А сейчас пшел вон!
Килька не успел ответить — ступеньки трапа заскрипели под тяжелыми шагами, и на шканцы поднялся капитан.
Килька вскочил, я выжидательно покосился на отца.
— Я не потерплю на борту бездельников! — с ходу заявил папаша.
— Простите, капитан, — пробормотал юнга.
Отец скрестил руки на груди и нацелил на него рыжую бороду.
— У нас каждый матрос на счету. Чтобы через месяц ты не хуже остальных управлялся со снастями. Ясно?
— Да, сэр!
Килька вытянул руки по швам.
— Остин тебя всему научит.
— Что-о⁈ — вскричал я.
До сих пор наставником Кильки в моряцком деле был старый Том, и, по мне, неплохо справлялся. Матросом Килька еще не стал, но уже не путал бейдевинд с фордевиндом.
— Если через месяц из тебя не выйдет дельного моряка, оба получите плетей, — папаша по-прежнему обращался только к Кильке, но я, глядя на горизонт, чувствовал на себе знакомый давящий взгляд.
Значит, отец решил наказать меня за «цепного пса губернатора» и «сухопутную крысу» и, зная меня, как облупленного, нашел наказание похуже колодок. Я понимал, что спорить бесполезно, но все-таки не удержался:
— Почему я, а не Том? Он уже столькому научил этого… лихого юнгу!