Страница 13 из 63
Глава шестая Счетная книга
Весь Нассау сошел с ума.
Город справлял поминки по береговому братству, и из каждой второй таверны доносилось «Прощание капитана Кидда с морями»:
— Прощайте, все, и стар и млад,
Морской веселый храбрый люд,
Вам не сыскать заветный клад,
Из-за которого меня убьют,
Меня убью-у-ут!
«Прощание» пели с надрывом. Эта песня была сейчас в самый раз.
Те, кто собирались принять королевскую амнистию и покончить с флибустьерским ремеслом, прощались со своей прежней жизнью. Женщины из веселых заведений прощались с щедрыми клиентами и надеждой вернуться в родные края обеспеченными респектабельными дамами. Торговцы прощались с гигантскими барышами на перепродаже награбленного флибустьерами добра. Хозяева таверн и игорных домов прощались с деньгами, которые расшвыривали вернувшиеся из удачного рейда береговые братья. Почти каждому здесь было с чем прощаться… Мне и Дону Каролинцу тоже. Наверное, как раз сейчас наш капитан подписывал обещание вести праведную жизнь — за себя и за всю свою команду. Потом нам оставалось только поставить напротив своих фамилий подписи или кресты.
На улицах вышибали пробки из бочек с вином, ромом и бренди, выпивка в буквальном смысле слова лилась рекой. Хозяева таверн не оставались внакладе — кто-то хлебал на дармовщинку, но кто-то расшвыривал пригоршни монет или драгоценные побрякушки: добычу, которую не успел конфисковать Вудс Роджерс.
— Лучше тебе, чем Георгу![1] — орали повсюду.
— Лучше тебе, чем Георгу! — пьяный моряк надел на женщину жемчужное ожерелье, и та стала рьяно благодарить его прямо посреди улицы…
Килька шарахнулся от них, наступив мне на ногу. Дон захохотал.
— Лучше никому, чем Георгу! — прямо перед нами разбилась фарфоровая статуэтка, которую выкинули из окна (небось, тоже часть чьей-то добычи).
Килька шарахнулся снова.
— Остин, почему солдаты ничего не делают? — спросил он.
Я фыркнул. Папаша навязал мне в матлоты не только слабака, но и болвана.
— Потому что они не дураки, — вместо меня ответил Дон. — Ты когда-нибудь пробовал гасить огонь ромом?
Стоило ему сказать про огонь, как лохматый верзила с криком:
— Лучше никому, чем Георгу! — попытался швырнуть факел в открытые двери склада.
До сих пор солдаты в красном просто стояли здесь и там, мужественно отказываясь от выпивки, но теперь трое из них подскочили к верзиле, вырвали у него факел и увели незадачливого поджигателя. Тот покорно пошел с ними, заливаясь пьяными слезами.
Я узнал этого человека — он торговал драгоценным кампешевым деревом, которое попадало на Нью-Провиденс из разграбленных испанских колоний и судов. Мир с Испанией и полный запрет на флибустьерство должны были его разорить.
Наконец, мы добрались до таверны «Три моряка». Из распахнутых дверей на нас выплеснулось все то же «Прощание капитана Кидда», крики и громкий смех. Дон вошел первым, я толкнул через порог вконец оробевшего Кильку и шагнул за ним.
В таверне колыхался такой густой табачный дым, как будто сегодня здесь курили под девизом: «Ни унции табаку Георгу!» Запах дыма мешался с запахом дешевого рома («Ни капли рома Георгу!») и жареной рыбы («Не оставим Георгу ни косточки!»).
Не успели мы оглядеться, как из дыма вылетела Мэг и повисла у Каролинца на шее.
— До-он!
Каролинец поднял ее, покружил и звучно чмокнул в губы. Старого Грифа, отца Мэгги, не было видно — небось, спустился в погреб за новой порцией выпивки. Когда он появится, будет много крика. Гриф терпеть не мог Дона, мечтая обручить дочку с одним из чиновников бывшего губернатора. Мэгги не променяла бы красавчика Дона даже на нынешнего губернатора Роджерса.
Килька вертел головой, с трепетом глядя на пестрое сборище береговых братьев, пирующих за столами и у стойки. Кое-кто уже храпел на полу, остальные только входили в раж. Кру́жки сталкивались с кру́жками, на дальнем столе метали кости, еще за одним столом заливались смехом две симпатичные девицы.
Мне отчаянно захотелось присоединиться к веселью. На мне была лучшая одежда, на поясе кроме двух ножей и абордажной сабли висел кошелек с долей, полученной за проданного «Сан Фелипе»… Но Дон, глядя на меня через плечо Мэг, в перерыве между поцелуями мотнул головой: «Идите!»
Я с досадой плюнул и потянул Кильку в сторону, к боковой лестнице. Мы поднялись на один пролет, я открыл дверь ключом, полученным от Каролинца, впустил Кильку, вошел сам и запер дверь изнутри.
Мы очутились в небольшой, чисто прибранной комнатушке. Солнечные лучи, бьющие в окно с частым переплетом, освещали шкаф в углу, кровать с резным изголовьем, сундук в ее ногах и стоящий посередине комнаты стол с прибором для письма: чернильницей, перьями и склянкой песка на бронзовой подставке. Комната брата Мэгги, сгинувшего три года назад в морях. Если бы старый Гриф узнал, что дочка дала Дону ключ от этой комнаты, он отлупил бы ее ручкой метлы. Если бы он узнал, чем Мэгги с Доном занимались на кровати с резным изголовьем, с него, пожалуй, сталось бы подать жалобу губернатору.
Я ухмыльнулся, подошел к сундуку и откинул крышку. Внутри лежали стопки старых счетных книг: пыльные тома в кожаных обложках. Гриф заставлял сына вести счета, неудивительно, что тот сбежал в пираты. Я взял верхнюю книгу, полистал, нашел чистый разворот и хлопнул тяжеленный том на стол.
— Садись, — велел я Кильке.
Тот послушно уселся, и я подтолкнул к нему книгу.
— Здесь тебя не укачивает?
Килька помотал головой.
— Тогда рисуй! — велел я, развалился на стуле по другую сторону стола и закинул ноги на угол.
Внизу затянули «Сундук Мертвеца»:
— Их мучила жажда в конце концов.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!
И чудилось им, будто жрут мертвецов.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!
От пения подрагивали половицы, и перо подрагивало в руке Кильки, когда он принялся рисовать, порой высовывая от усердия кончик языка.
Неужели он и вправду изобразит толковую карту?
Неужели он и вправду сын Морского Черта?
Луис предложил вставить парню фитили между пальцев ног, чтобы узнать правду, но папаша обозвал канонира безмозглой креветкой. «Любой нарисует что угодно с горящими фитилями между пальцев или с веревкой, затянутой вокруг головы! Мне нужна настоящая карта, а не каракули 'я нарисую что попало, только не мучайте меня!»