Страница 10 из 63
Глава пятая Сделка
Я пробежал по бушприту, потом — по утлегарю, удерживая равновесие так, будто под моими ногами был не уходящий круто вверх брус, а широкая палуба.
Когда я впервые такое проделал, папашины вопли чуть не сорвали с «Аланны» все паруса, и я узнал на своей спине, что такое трехвостая плетка. После этого я два дня не мог не то что бегать, но и ходить. Мою спину, изодранную просмоленными узлами, поливали соленой водой, чтобы раны не загноились, и это было больнее самих ударов… Едва оклемавшись, я повторил свой трюк, когда мы шли при свежем ветре курсом бакштаг.
Кто, по-вашему, победил в битве упрямцев?
Сейчас капитан даже глазом не моргнул, когда я добежал до конца утлегаря и уселся на брусе верхом, упираясь босой ногой в утлегарь-перт.[1] Теплый ветер трепал мои волосы, обдувал голую грудь, подо мной пенилась ярко-синяя вода, я широко раскинул руки и представил, будто лечу. Том порой ворчал, что когда-нибудь резкий порыв ветра смахнет меня с этого насеста и прощай, Молодой Волк! — но я только смеялся в ответ. Я бы не сказал такого вслух, но чувствовал, что «Аланна Дин» охраняет меня, как мать, и никакие порывы ветра мне не страшны.
— Нассау виден! — раздался крик марсового.
Я встал, оттолкнувшись от перта, крутнулся на одной ноге и побежал обратно по утлегарю, по бушприту, спрыгнул на палубу — и очутился нос к носу с Килькой. Юнга смотрел на меня огромными глазами, в которых мешались ужас и восторг.
— Как ты это делаешь? Как тебе не…
Тут его снова скрутило, он позеленел, метнулся к борту, а проблевавшись, сполз на палубу со стоном:
— Хочу умереть…
— Даже не мечтай сдохнуть, пока не нарисуешь карту.
— Встаем на внешнем рейде! — раздался крик отца. — К повороту оверштаг![2]
Перепрыгнув через Кильку, я побежал по палубе под переливы боцманской дудки.
Город Нассау на острове Нью-Провиденс был для меня почти таким же домом, как и «Аланна Дин». Здесь мы сбывали добычу, проматывали полученные деньги, дрались или заводили дружбу с другими береговыми братьями. В Нассау набирались команды, в игорных домах за одну ночь спускались целые состояния, обиды улаживались с помощью сабель и пистолетов, а женщины всегда были готовы приласкать вернувшегося из прибыльного рейда флибустьера. Здесь я, как говорится, стал мужчиной (хотя считал себя мужчиной задолго до ночи, проведенной с рыжей Мэг из «Толстухи Бетти»), здесь впервые напился так, что Дону и Стиву пришлось по очереди тащить меня на причал на спине. Я знал все местные таверны и увеселительные дома, не раз вместе с отцом бывал в доме губернатора Беннета… Но никогда еще не видел, чтобы на подходе к Нассау творилось такое.
В гавани, зажатой между берегом Нью-Провиденса и берегом узкого длинного Райского острова, стояло столько судов, будто они собрались сюда со всего Карибского моря. Странно, но между судами не сновали лодки торговцев, расхваливающих свой товар — фрукты, вяленую и свежую рыбу, букан.[3] Все здесь звенело от напряжения, как звенят туго натянутые штаги при сильном ветре. Увидев сине-бело-красные флаги с Георгиевскими и Андреевскими крестами, я понял: в Нассау прибыл-таки новый губернатор, Вудс Роджерс — бывший береговой брат, посланный Британским Адмиралтейством, чтобы уничтожить береговое братство.
Мы убрали паруса и бросили якорь. Громоздкий «Сан Фелипе» без заминок встал борт о борт с «Аланной Дин» (хвала мореходному искусству Барта, который заправлял сейчас на призовом галеоне).
Папаша поднес к глазу свою любимую подзорную трубу.
— «Рейнджер» Вейна в гавани, — пробормотал он. — Барк Хорниголда тоже…
— А Ситцевый Джек? — спросил я. — И Черная Борода?
— Не сопи в ухо! — раздраженно бросил отец, но все-таки ответил на вопрос: — «Мести королевы Анны» не видать… Ага! Вижу «Сокровище» Рэкхема.
Имя Рэкхема вызывало оживление в команде. Не потому, что Джон Рэкхем по прозвищу Ситцевый Джек был таким уж лихим флибустьером, а потому, что с ним плавали две женщины — Анна Бонни и Мэри Рид. Эти леди ни в чем не уступали мужчинам, ходили в мужской одежде и при абордаже сеяли смерть и панику на палубах чужих кораблей.
— Остин, почему мы не входим в бухту? — прошептал за моим плечом Килька.
— Потому что она блокирована, тупица! — огрызнулся я.
И без подзорной трубы было видно, что фрегаты и барки Роджерса стоят так, чтобы помешать другим судам войти в гавань Нассау или покинуть ее.
— К нам гости! — крикнул Стив Одноглазый, который видел получше многих двуглазых. — Кто спрашивал про Тича? Помяни черта…
Отец мгновенно наставил трубу туда, куда показал Стив.
В шлюпке, направляющейся к «Аланне», и вправду восседал Эдвард Тич, он же Черная Борода, собственной персоной.
— Что этому мерзавцу надо? — пробормотал отец, вглядываясь в шлюпку так, будто подозревал, что это брандер.[4]
Между капитаном «Аланны Дин» и капитаном «Мести королевы Анны» не случалось открытых стычек, но с тех пор, как папаша отказался присоединиться к набегу Тича на Чарлстон, эти двое недолюбливали друг друга. Хотя назовите мне человека, который любил бы Эдварда Тича.
Если Генри Бриджмен когда-то считался самым удачливым флибустьером, то Черная Борода за пару лет заслужил славу самого кровожадного пирата Карибского моря. О его жестокости ходило больше баек, чем о жестокости Моргана и Олоне: рассказывали, например, как однажды, подавив мятеж своей команды, Тич высадил пятнадцать самых ярых бунтовщиков на крошечный островок под названием Сундук Мертвеца. Во время прилива узкая каменистая полоса почти полностью уходила под воду, там не было пресной воды, из живности водились только ящерицы. Тич выдал каждому марунированному по сабле, оставил одну бутылку рома на всех и отбыл, уверенный, что его враги помрут от жажды и голода или, напившись, поубивают друг друга. Но главарь бунтарей, Томми Боунс, оказался крепким орешком. Он не допустил среди своих людей раздоров; они удили рыбу, ловили ящериц, пили дождевую воду и собирали в рубашки росу. Когда спустя месяц Тич снова проходил мимо этого островка, он с удивлением обнаружил, что все пятнадцать бунтовщиков живы — истощены, полубезумны, но живы. Команда заставила его простить бедолаг и взять их обратно на борт. Сам Черная Борода наверняка весело помахал бы им рукой и поплыл себе дальше.
— Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца,
Йо-хо-хо, и бутылка рома.