Корректор

Надежда оправдывается, сначала частично. Прапрадед без прелюдии, в которой обхаивает мои умственные способности, не смог обойтись:

— А мозги включить? Или совсем нечего? Служанок-то, конечно, проще пердолить…

Он ещё добрее Сесилии иногда бывает. Пробую представить себе сценку, где Хендрик, жалостно кривя и без того искривлённое лицо, слезливо плачется отцу и матери, как беспардонно жестоко избил его младший брат. Бью себя ладонью по лбу. Да он ведь хвастун плюс ко всему! И никогда не признаётся в своих промахах!

— Дошло? — прапрадед усмехается. — Добавлю. Даже если он наябедничает — отпирайся до последнего. Не признавайся! Паулу не впутывай вообще! Не было её…

Не уповаю на разумность Хендрика. Дуракам закон не писан. Поэтому и с завтраком не медлю.

Успеваю. Допиваю сок, когда в столовую решительным шагом входит граф. Один. Матушка, видимо, осталась с болящим и страдающим сыном. Немного сжимается сердце, но тут же успокаиваюсь. Нет, Хендрик всё-таки хвастун больше, чем дурак. Или нет? Обычно отец подходит к своему месту со стороны Сесилии, но сейчас идёт мимо меня. Или ко мне? Отставляю бокал, и это единственное, что успеваю сделать…

Мощная десница графа выдёргивает меня из-за стола с такой силой, что ненадолго повисаю в его руке. С грохотом отбрасывается стул.

— Ты-ы-ы!!! — в моё искренне недоумевающее лицо вперяется бешеный взор графа.

Только моё ускоренное зрение виновато в том, что замечаю летящую руку. Ш-ш-л-ё-в-с-п!

Отлетаю крайне неудачно. Полностью не успеваю собраться и грохаюсь на лежащий стул. Твою в Праотца мать со всех сторон! Успеваю выставить руки, но всё-таки прикладываюсь и грудью. Этот вид мебели, оказывается, обладает повышенным количеством твёрдых граней и углов. Только и без того пострадавшее лицо успеваю спасти. Во рту солоноватый привкус крови. Н-ну, папашка! Тебе это даром не пройдёт!

Поднимаюсь очень быстро, необычайно быстро после такого падения. Мне помогает могучая длань отца. О великий Праотец! Теперь мне прилетает плюха с правой руки. Моё сравнительно тщедушное тельце кубарем уносится в другой конец столовой. Замечаю только вертящийся конец стола. В голове звенит.

«Если он так продолжит, нам п…дец, — хладнокровно заявляет предок. Отстранённо отмечаю новое незнакомое слово. — Ещё раз замахнётся — ныряй в Тень».

Тон предка сух и деловит. Ему видней. Готовлюсь. Граф приближается. Может пнуть, может снова ухватить и поднять для удобства. Мне всё равно: мне хватит доли секунды, чтобы войти в контакт и… можно сердце остановить, можно дыхание парализовать или…

От пришедшей в голову идеи чуть не расхохотался. Помешала вспышка боли во всём лице, так что ограничиваюсь гримасой.

— Отец! Что вы делаете⁈ — вмешивается вставшая Сесилия.

Ей можно, она неприкосновенная. В нашей семье прикосновенный только я, причём для всех.

Граф останавливается, налитыми кровью глазами вперяется в дочь.

— Вы же его сейчас убьёте. Что он такого сделал? — беспокойства в голосе почти не слышу, голого любопытства намного больше.

— Что он сделал? — граф переспрашивает так, что у меня внутри холодеет.

Но тут же отпускает — больше не дам себя безнаказанно избивать.

— Я вызвала целителя! — в столовую влетает матушка, и открывшаяся картина воображение её не потрясает. Если только чуть-чуть.

— Он избил Хендрика до полусмерти, — почти спокойно осведомляет сестрицу граф.

— Стэн? Хендрика? До полусмерти? — с каждым вопросом рот Сесилии от удивления открывается всё шире. Глаза тоже.

С огромным сомнением оглядывает лежащего меня. Вполне её понимаю. Слабый и никчёмный младший жестоко и между делом избивает крепкого старшего брата, которого вдобавок побаивается? Хендрик меж тем уже мало уступает в комплекции взрослому мужчине. То, что избиение жестокое, ей понятно хотя бы из отсутствия брата на завтраке и возмущения родителей. То, что между делом, — тоже ясно. По моему нетронутому виду. Ни синяка (то есть до отцовского рукоприкладства) ни ссадины, ни царапины.

До моих славных родителей что-то доходит. Почему-то их отрезвляет вид Сесилии, которая задумчиво потирает лоб. Не зря я считаю сестрицу самой умной в семье. Не учитывая меня, конечно.

— Стэн намного слабее Хендрика, — Сесилия озвучивает свои сомнения. — Стэн, как ты это сделал?

— В-в-я-н-делал… — всё, что я мог сказать.

Во рту будто каша.

Наклоняю голову в сторону и сплёвываю изрядный сгусток крови. Сесилия морщится, матушка отшатывается. Его сиятельство приходит в себя.

С трудом поворачиваюсь, чтобы опереться на руки, перед глазами на полу маячит кровавая клякса. Подтаскиваю непослушные ноги. Кое-как воздеваю себя в вертикальное положение. Мне никто не помогает.

— П-ш-ш-ли-ф-ф-с-е-е… — дальше не продолжаю, не получается.

Шатаясь, кое-как дохожу до двери. Мои любимые родственники остаются на месте. И то хлеб. А то добавят ещё.

Помогает мне дворецкий. Доводит до двери в мою комнату и дальше. Сочувственное молчание прерывает только тогда, когда я кое-как размещаю на кровати своё многострадальное тельце.

— Позвать целителя? Он ещё не уехал.

Отмахиваюсь молча. Говорить трудно, всё лицо распухло. Во-первых, сам разберусь, во-вторых, граф откажется платить.

Уже в одиночестве провожу самоинвентаризацию.

Переломов нет, ушибов и ссадин полно. По всему телу. Только ноги и спина уцелели. Пара зубов шатается. Лёгкая контузия, голова до сих пор кружится и в ушах шумит.

«Спи, — приказывает предок, — я разберусь».

«Недооценил я тупость Хендрика», — эта последняя мысль провожает меня в обморочный сон.

За полчаса до обеда.

Просыпаюсь. Щупаю языком зубы — стоят твёрдо. Но во рту по-прежнему тесно. Осторожно трогаю лицо, результатов обещанного от предка не чувствую. Оно раза в полтора стало шире. Причём с уклоном в левую сторону.

Осторожно поднимаюсь, сажусь. Короткий прилив головокружения быстро проходит. В ушах не шумит. Оглядываю открытую часть рук — синяки расцвели живописными пятнами.

Поднимаюсь, подхожу к зеркалу. Предку моему оно не нравится, где-то он и получше видал. Знаю, что есть такие, хотя бы в матушкиных покоях или у Сесилии. Но дорогие очень.

М-да… что-то не слишком предок утрудился. Если справа лицо всего лишь багровое, то с левой стороны с синюшным оттенком. Правша мой папашка, поэтому с правой бьёт сильнее.

Придётся самому исправлять…