Страница 34 из 37
– Борьба за живучесть! – стараясь не разжимать губ, отрапортовал моторист. Этот вопрос он уже слышал раз триста и правильный ответ знал хорошо.
– Как борешься?
– Посредством самоспасателя.
– Вижу. Молодец. Враг? – не унимался главный бездельник на лодке.
– Не дремлет! – притопнул сапогом Иван.
– Что хочет мировой империализм?
– Погубить нашу советскую Родину!
– А ты?
– Ни пяди врагам! Жизнь не щадить!
Противогаз-единорог довольно закивал:
– Правильно, боец! А чьей жизни не щадить? Своей или его?
– Так точно! Ни своей! Ни его! Стойко переносить тяготы службы, – на всякий случай громко добавил Иван. И тише: – Согласно уставу.
– Ладно, хрен с тобой. «Павлика» условно утопили, баржу «Бедуина» накрыли. А нас посредники списали после выстрела. Дым в трубу, дрова в исходное[8].
Мечетин с облегчением выдохнул, и у него сразу запотели стёклышки противогаза.
– Товарищ замполит, разрешите вопрос?
– Излагай. Три слова максимум. Некогда тебя слушать, дел по горло.
– Есть, товарищ заместитель по политической части. Учения закончены?
Вопрос был не праздный. На учениях экипаж кормили увеличенными порциями макарон с тушёнкой.
– Протри очки, – скомандовал замполит. – Дробь[9]. Исполняем цепочку[10]. Всплыли продуваться. Терпи. На том свете воздастся, на этом – командир похвалит. На стёклах, салага, мылом изнутри нарисуй крестики – помогает. В трубе где-то, похоже, сдохла крыса. А может, и две. Губарей допросят – разберёмся. Выяснят, зачем пробки с амбушюров снимали. Это что… – Замполит поднял указательный палец перед носом Мечетина. – Вот, помнится, когда я в Кировограде служил, в полку лошадь перед манёврами сдохла, убирать было некогда, неделю смердела, это было да-а-а… А крыса что… Мы думали, из камбуза несёт мертвечиной.
Мечетин грустно кивнул. Он понял, что добавки сегодня не будет.
Лодка с позором вернулась на базу, ряды сидящих на губе пополнились командиром дезинфекторов, остальные получили удвоение сроков. А матрос Мечетин с тех пор, осторожно выдёргивая пробку, на всякий случай аккуратненько заглядывал в трубу и втягивал ноздрями струящийся из неё всегда затхлый аромат старой меди, прежде чем ответить своим неизменным «Есть!».
Но вовсе не запах пугал отважного краснофлотца, а вполне вероятная возможность неожиданного контакта с выскочившим из отверстия обкуренным хвостатым пасюком. Не его хотел целовать матрос, совсем не его… О других поцелуях мечтал в запертом стальном отсеке Иван, рисуя пальцем на всегда влажных переборках неясные образы с длинными локонами, мечтал о лобзаниях нежных и сладких, о пылких объятиях и ярких страстях… Была у Вани девушка на гражданке, была. Писала письма, ждала.
Когда лодка ходила под дизелем, в шестом отсеке никакой особой работы не было. Электромотор вертелся как обратная машина на зарядку, и можно было тихонько сидеть на своём откидном металлическом стульчике под зарешёченной тусклой лампой и мечтать о доме, о маме, даже, несмотря на ежедневный штатный приём киселя с бромом, о своей подружке Сонечке, лаборантке Московского института кожно-венерологических болезней имени В. Г. Короленко, и, конечно, о вкусной и здоровой пище из одноимённой книги, выпущенной под кураторством Анастаса Ивановича Микояна в Лейпциге… И ещё изобретать автомобиль будущего. Электродвигатель «сидел» на валу расположенного в пятом отсеке дизеля и соединялся с ним посредством разобщительной муфты, чтобы не крутить основной движок под водой вхолостую. Мечетин, временами задрёмывая под шум своего электрического друга, размышлял о том, где бы ему разжиться таким электромоторчиком и батареями, чтобы они влезали в отцовский четыреста первый «москвич». Вот только смысл такой модернизации у Ивана никак внятно не оформлялся. Стакан бензина стоил дешевле, чем стакан газировки без сиропа. Вот если только для шпионских нужд? На электричестве «москвич» под покровом ночи бесшумно появлялся бы в каком-нибудь тайном месте, скажем, в Венском или Булонском лесу. Водитель в фетровой федоре (как у сыщика Спэйда в трофейном фильме «Мальтийский сокол», который разок поставили на плавбазе вместо обычного «Чапаева») и дорогом шевиотовом костюме с пистолетом лежал бы в охранении, а его спутница (конечно, это была Соня) отстукивала бы секретную радиограмму в Центр. Закончив сеанс, парочка снова бесшумно бы исчезала, а на людях, на какой-нибудь Diezelshtrasse или Rue de Submarine, Ваня (он же Ганс, он же Пьер – в зависимости от легенды), закурив иностранную сигарету, включал бы зажигание и, преспокойно тарахтя движком, въезжал бы в общий поток! А рядом на москвичовском диванчике к нему с благодарностью доверчиво прижималась бы своими раскосыми, волнующимися под жёстким атласом лифа персиками грудей белокурая пианистка-радистка в фильдеперсовых чулочках (под резинку которых резидент лично закладывал на хранение секретный шифр) на плотных, крепких, ножках и с глубоким декольте под алыми губками сердечком.
Ах, Соня, Соня… дождётся ли она бравого моториста? Четыре года службы – срок немалый. Иван с тоской вспоминал, как они скоротечно целовались на перроне в Вербилках, у вагона поезда Дубна – Москва, когда она уезжала с дачи своей бабушки в Москву, где её родители жили в коммуналке на Открытом шоссе. «Не дождётся, – заключал мысленно Мечетин. – Не дождётся. Уж больно она хороша, и пахло от неё тогда земляникой…»