Сердце стаи

– Я позвала вас, потому что хочу узнать… вы, случайно, ничего не слышали? Несколько минут назад? – спросила я, чувствуя себя чуть-чуть – или даже сильно – глупо. Они же буквально только что сообщили, что не спали. Генри сказал, что тоже слышал голос, но во сне.

– Что ты ожидаешь услышать от нас? – поинтересовался один из них.

– Мне показалось, что я услышала, как мужчина звал дитя.

– В твоем сне?

Я кивнула.

Оба гнома одновременно кивнули.

– Твой родственник, мы полагаем.

Мой

родственник

?

Мой зад без моего ведома плюхнулся на землю в сосновые иголки, словно какое-то воображаемое существо выбило из-под меня ноги.

– Вы… считаете, что это был кто-то из моей семьи? Почему? – прохрипела я.

Гномы обменялись таким же взглядом, каким обменивались мы с Сиенной, когда изо рта Мэтти вылетала какая-то нелепица и мы пытались решить, кто из нас промоет ему мозги.

– Кто еще может странствовать во снах?

Из всего, что случалось в моей жизни, это самое сюрреалистичное. Притом что у меня был щенок с красными глазами и пламенем на хвосте. А еще я отправила нескольких человек в больницу.

– Ты ответила? – спросил один из них.

Я прищурилась.

– Нет… я подумала…

Правда заключалась в том, что я не знала, что и думать, когда они намекнули на то, что у меня были родственники – родители, которые могли общаться во сне.

Как такое возможно?

– Думаете, это мог быть мой… отец? – пропищала я, раз уж он был тем членом моей семьи, на котором они так сосредоточили свое внимание.

Они без промедления согласились:

– Мог быть и он.

У меня закружилась голова.

– Может, и кто-то другой из твоей родни, – предположили они.

Это не помогло.

– На твоем месте я бы ответил, – заявил один из них. – Древние не любят, когда их игнорируют.

Они все-таки сказали это.

Древние

. Впервые за несколько недель мои руки начало покалывать.

Они могли быть правы? Это мог быть мой кровный родственник? Но что-то не складывалось.

Невозможно

. Не сейчас, с учетом того, что мне за тридцать и я никогда не слышала ничего от тех, с кем была одной крови.

Но

…

– Я хочу убедиться, что все правильно понимаю и это не галлюцинации. Вы говорите, что тот, кто зовет дитя… Это дитя – я?

– Да, – синхронно ответили гномы.

– Но Генри, мой друг, волк, сказал, что тоже слышал его.

Они переглянулись, прежде чем их маленькие глаза остановились на мне.

– Да.

Это казалось невозможным. Сложив ладони, я подложила их под подбородок и прошептала:

– Друзья мои… можно вас так называть?

– Можно, – согласились гномы.

– Я не знаю, что значит то, что вы говорите, – призналась я. – Меня бросили еще младенцем. Тот, кто оставил меня, не удосужился даже одеть меня. Я крайне сомневаюсь, что тот, кто это сделал, кто более тридцати лет не имел ко мне никакого отношения, вдруг заинтересовался бы мной сейчас.

Я вытерла лицо, не задумываясь об этом, не осознавая, что в какой-то момент из моих глаз потекли слезы. В основном от гнева. Может, чуть от досады.

Вскоре после того, как моя магия проявилась, у меня наступил период, когда я боялась саму себя. Тот страх был единственным настоящим страхом, который я когда-либо знала, – не считая инцидентов с попытками похитить Данкана. Но было нечто почти ужасающее в чувстве беспомощности, и именно такой эффект оказал на меня этот голос. Он сообщил мне, что этот человек достаточно силен, чтобы

общаться со мной, пока я была без сознания

, залезть в голову не только ко мне, но и к Генри. Это было почти немыслимо. Если он мог такое, на что еще он способен? Я слышала всякие истории. О древнейших волшебных созданиях, которые жили здесь в самом начале, когда упал метеорит, о том, насколько усилились их дары. О том, что они были теми богами, которые все еще известны нам из старейших легенд.

То, что их последователи перестали записывать истории, не значит, что их книги закончены

, – сказала мне как-то раз мама. –

Это лишь означает, что нам выпало наблюдать только некоторые из глав

.

Кто-то большой бродил по лесу, пока маленькие морщинистые лица сморщились еще сильнее и молча уставились на меня. Затем каждый из них высунул из дерева по руке и положил прохладную ладонь на ту часть моей ноги, которая была ближе всего к ним.

– Тому, чтобы бросить ребенка, нет оправдания. Твои боль и обида справедливы.

Мне хотелось возразить, что я чувствовала не обиду, а злость. Раздражение. Досаду. Все самое противное, но не успела я это сделать, как гномы продолжили, не обращая внимания на грохот кого-то тяжелого, перемещавшегося по листьям и обломкам.

– Все будет хорошо, дитя, – пообещал один из гномов. – Бояться нечего. Древний может гневаться, но сновидец вернулся.

Что это вообще значило?

Прежде чем я смогла вымолвить хоть слово, они исчезли… и на том месте, где были их лица, уже оказалась кора.

Звуки, которые я слышала вдалеке, остановились за моей спиной, и тишину наполнило мощное дыхание. Я обернулась и посмотрела на громадного волка, который стоял так близко, что я могла пересчитать его ресницы. Темное создание опустило голову и втянуло воздух у моего горла – сплошной теплый уют и острые зубы, которых я не боялась.

Я обхватила его шею руками.

И крепко обняла Волка Генри. Чертовски крепко. Поскольку он, может, и не хотел жениться на мне, но зато сказал, что я была одной из его людей.

А в тот момент объятие требовалось мне больше всего остального.

Я наклонилась к нему и прижалась лбом к его морде, прямо под глазом. Благодаря судьбу за это. Благодаря судьбу за него. Так, должно быть, ощущаешь себя, обнимая медведя или эквивалент береговой акулы.

Он не был обязан быть рядом. Не должен был утешать меня ни тогда, ни сейчас. Не должен был выскакивать из постели.

Но он сделал это, потому что таким уж был человеком.

И, черт возьми, сейчас совсем не то время, чтобы думать о том, как сильно он нравился мне, но это так. Он нравился мне сильно-пресильно. Все в нем. Его физическая форма была лишь крошечной частью.

Генри, благослови его душу, не отказал мне. Я вцепилась в него, и он позволил мне это. Я впитывала в себя его силу, а он говорил, что все в порядке.