Клятвы верности

54

Слыша, как муж собирается на работу, я продолжаю лежать и смотреть в потолок, задержав дыхание. Особенно в тот момент, когда его шаги звучат возле некогда общей спальни.

Я не выхожу его провожать. Не целую в щёку. Не желаю хорошего дня, как делала это тысячу раз до этого.

Свят не пытается меня позвать. Не заходит попрощаться. Не утыкается лбом в мой лоб и не притягивает к себе — сонную и растрёпанную, обещая вернуться пораньше.

Входная дверь захлопывается ровно в семь утра, разнося по квартире глухое эхо.

Пульс резко возвращается в норму. Дыхание выравнивается. Тело избавляется от панического спазма.

Я жду, что рано или поздно адаптируюсь. Перестану ждать. Цепляться за прошлое. Реагировать на каждый долбаный

шорох в квартире.

Возможно, если мы упрямо будем делать друг другу больно и шаг за шагом отказываться от созданных годами ритуалов, чувства рано или поздно просто сотрутся. Наверное, именно так и рушится любовь. Не по щелчку. А после совокупности ошибок, разочарований и недосказанностей. Досказанностей тоже, когда каждая фраза бьёт чётко в цель.

Даже интересно… кто из нас не выдержит первым? И кто первым решится отпустить?

Подсунув подушку Свята себе под спину, устраиваюсь почти сидя.

Общая семейная кровать теперь исключительно моя. Муж ночует в гостевой. Это даже удобно, потому что расстояние, пусть и самое маленькое, является единственным способом не уничтожить друг друга. Иногда мне кажется, что стоит нам приблизиться на расстояние меньше, чем два метра, нас попросту замкнёт.

Я кожей чувствую, как Свят напрягается каждый раз, когда я оказываюсь рядом. Это взаимно, чёрт возьми, потому что меня рядом с ним штормит ничуть не меньше.

«Что стало последней точкой перед вашим разводом?», — пишу сообщение Сене, нервно прикусывая губу.

Я не особо подбираю слова. Просто жму отправить, пока не успела передумать.

Город постепенно оживает. Я не вижу этого из-за плотно задёрнутых штор, но слышу проезжающие под окнами машины, гул голосов и раздражающий лязг мусоровоза.

Несмотря на раннее утро, Арс появляется в сети почти сразу же. Что-то набирает. Я, наверное, не особо жду глубоко философских ответов. Просто устала вести бесконечные внутренние диалоги с самой собой. Лучше уж с кем-то, кто не осудит и не сдаст меня окружению. Кто-кто, а Фролов точно умеет хранить секреты. В нём я уверена почти как в себе.

«Для подруги спрашиваешь?» — высвечивается в переписке.

Мои губы вздрагивают.

Уверена, Сеня всё прекрасно понимает. Ладно, если не всё, то многое. В том числе и то, что настолько близких подруг, для которых я бы узнавала подобное, у меня почти нет.

«Для неё самой», — отвечаю почти без заминки.

«Я наберу?»

«Нет».

«Тогда приеду?»

Да боже мой. Что с ним такое?

Я сейчас совершенно не в том состоянии, чтобы встречаться и разговаривать по душам с глазу на глаз. Через экран — да. Пожалуйста.

«Не стоит. Я просто спросила. У меня сегодня всё равно много дел».

Кое-как собрав себя воедино, я завтракаю на скорую руку, чтобы хоть чем-то забить желудок, вяло перебираю вещи в гардеробной и еду в лофт, выбрав самую удобную одежду из возможных.

На днях мне писала Оля. Спрашивала, когда я планирую вернуться к коллективу на выставку. Судя по отчётам, которые мне присылают, мои картины почти не продаются. Готова поспорить — их просто задвигают куда-нибудь в самые неприглядные углы. Намеренно. Ну не может быть такого, чтобы в Праге, Амстердаме и Вене продажи были на уровне, а в новых городах — резко встали.

Другие люди? Другие вкусы? Сомневаюсь. Поэтому желания налаживать контакт и лететь на выставку у меня пока нет.

Я осваиваюсь дома. Беру картины на заказ. Провожу ивенты. Почти всё так, как когда-то хотел Свят. Я рядом. Только теперь с одним значительным нюансом.

Вопреки моим убеждениям, что разговор о разводе может подождать, Арс считает иначе.

Он приезжает в студию под конец дня, как раз в тот момент, когда я сижу на подоконнике, сложив ноги по-турецки, и рисую картину для салона красоты.

Проблема в том, что состояние души требует вычеркнуть из палитры все светлые и яркие краски. А заказ, как назло, завязан именно на них. В итоге работа идёт тяжело и мучительно медленно. На одном голом упрямстве.

— Насколько мне не изменяет память, на индивидуальный урок ты не записывался, — говорю Сене, покусывая кончик кисти.

Проведя рукой по коротким волосам, он сбавляет темп, с которым буквально влетел в это пространство. Дышит учащённо, на лбу поблёскивают бисеринки пота, а на губах играет едва уловимая улыбка.

— Всё верно, Тая. Я как-то понадеялся, что ты, как и в прошлый раз, всё-таки выкроишь время для друга. Зря, да?

Преодолев расстояние до подоконника, Арс садится рядом и откидывается спиной на оконную раму. Дышит уже почти мне в спину. Или куда-то в плечо. Из-за чего продолжать рисовать становится практически невозможно.

Я не могу ни сконцентрироваться, ни расслабиться, поэтому поочерёдно закрываю баночки с краской, а перед тем как пойти промывать кисточку под водой — оставляю мазок на щеке Сени.

— Какой же ты все-таки упрямый.

Фролов не ругает меня. Не злится. Даже не пытается стереть краску с кожи.

Просто хрипловато произносит:

— Хочешь, сгоняем за город? Друзья показали одно классное место. Там тихо, вкусно готовят, природа вокруг, отменный кальян… И почти нет людей. Заодно обсудим ситуацию твоей подруги.

Это настолько заманчиво, что я уже мысленно переношусь туда, целиком и полностью доверяя вкусу лучшего друга, который тонко чувствует моё настроение.

Вливаться в люди — последнее, чего мне сейчас хочется. Именно поэтому я и отказалась от арт-тусовки. А вот поговорить в уединении с человеком, рядом с которым не нужно постоянно быть начеку, как с собственным мужем, кажется очень даже правильной идеей.

— Хочу, — без особых усилий признаю. — Только я в рабочей одежде. Ничего на смену не брала. А если поднимусь переодеваться домой — уже никуда не захочу ехать. Пообещай, что там не будет толпы.

Арс вскидывает руки вверх, широко улыбаясь:

— Обещаю.

Поднявшись с подоконника, я беру салфетку, подхожу к нему и утыкаюсь ногами в его колени, тщательно стирая краску со щеки.

У Сени правильные черты лица. Прямой нос, выраженные скулы, нормальный лоб. Не слишком высокий и не низкий. Я смотрю на него в первую очередь как художник. И лишь совсем немного — как женщина.