Клятвы верности

53

— Тасенька, ты просила разбудить тебя утром, — слышится мамин голос за дверью. — Уже восемь. Будешь вставать или ещё немного полежишь?

Медленно открыв глаза, осматриваю знакомую и одновременно ставшую чужой обстановку.

Шумно, со свистом выдыхаю.

Я не живу здесь уже десять лет. С тех пор, как упаковала свои вещи в несколько чемоданов и погрузила их в багажник машины Святослава. С тех пор, как мы поженились.

У нас не было пышной свадьбы и сотен гостей. Во-первых, потому что торжество организовывали на скорую руку. Мне дико хотелось замуж. Будущему мужу — забрать меня к себе, а без штампа в паспорте из родительского дома меня бы никто не отпустил. Во-вторых, папа не особо хотел светить это событие на весь город. Наверное, ему было стыдно за того, за кого я собиралась замуж. Но кого это тогда вообще волновало? Пф-ф…

Зато у меня было безумно красивое обручальное кольцо с дорожкой камней и дизайнерское платье с расшитым вручную корсетом. Свят хотел, чтобы я сияла. Не только внешне. Чтобы ни на секунду не сомневалась в том, что ни одно моё желание не останется без внимания. Ни в настоящем, ни в будущем.

— Да-да, встаю, — отзываюсь сонным голосом. — Спасибо, мам.

Во рту слегка горчит. Откинув одеяло, я плетусь в ванную, умываюсь под холодной водой и понемногу прихожу в себя. Правда, вместе с пробуждением возвращается и осознание того, в какой эмоционально выжженной точке сейчас находится моя жизнь.

Вчера мы с мамой до двух часов ночи смотрели новую экранизацию Бронте, ели клубнику и пили шампанское. Фильм меня не впечатлил, шампанское — тоже. Зато с клубникой я справилась почти в одиночку.

Мне удалось отвлечься и ни о чём не думать. С такой же пустой головой я и уснула. Не просыпаясь, не ворочаясь, не мучаясь тревогой… Кайф.

Так как ночевать у родителей я не собиралась, утром приходится повторно надевать вчерашний льняной костюм.

Я застёгиваю последнюю пуговицу на жилете и спускаюсь на первый этаж, надеясь, что выгляжу свежо и бодро.

На кухне пахнет блинами со сгущёнкой. Мама суетится между плитой и холодильником, будто решила откормить меня на неделю вперёд.

Когда на тарелке вырастает целая гора, а в прихожей раздаётся громкий раскатистый голос, я наконец понимаю, почему мама напекла так много блинов.

— Здравствуй, дочь. Какими судьбами? — папа быстро пересекает дистанцию и наклоняется ко мне для поцелуя.

От него пахнет крепким парфюмом и сигаретами. От мужа — теперь тоже. Он старается курить на балконе, но я всё равно слишком остро чувствую этот запах, чтобы понимать, что это уже не редкая привычка от случая к случаю.

Сделав вид, что мне неприятно колется щетина, отворачиваюсь и слегка кривлюсь. Больше ради шутки. Правда, от папы не укрывается и то, что шутки сейчас — последнее, чего мне хочется. Расположившись напротив, он цепко всматривается в моё лицо, барабаня пальцами по столу.

— А просто приехать к родителям в гости уже нельзя? — задумчиво кручу чашку.

Я увиливаю от прямого ответа, а сама думаю совсем о другом. Стыдно признаться, но о том, изменял ли папа маме.

За две недели я слишком часто прокручивала это в голове. В разных контекстах и на примере разных людей. Перебирая детские воспоминания, я запнулась всего за два эпизода: как папа привёз пятилетнюю меня в гости к какой-то незнакомой тёте и как родители ругались до звона посуды из-за чека из цветочного магазина, хотя маме папа цветов тогда не дарил.

Тем не менее, примерить на нас со Святославом чужие истории всё равно не получалось. Возможно, потому что я слишком долго считала нас исключительными. Особенными. Не такими, как все.

— Ещё как нужно, — сразу кивает он. — Ты так редко появляешься дома, что я уже начинаю забывать, как ты выглядишь, Тася.

Следуют стандартные вопросы о том, как выставка, как продажи, когда следующий тур. О Святославе папа обычно не спрашивает. Почти никогда. То ли ему это неинтересно, то ли, наоборот, хотелось бы, чтобы дела у него шли плохо. В целом, в этот раз он бы, наверное, даже порадовался плохим новостям. Плохим для нас с мужем. Нет, меня, конечно, успокоили бы и поддержали, но это всё равно выглядело бы как жирное доказательство того, что мой выбор был ошибкой.

Я доедаю блины, благодарю маму за завтрак и еду в студию, где меня уже ждёт мастер-класс для компании девчонок, которые приходят ко мне не впервые. У них повод. Интернет-магазину, в котором они работают, исполняется три года.

Мы рисуем вечерний город, поэтому палитра получается преимущественно тёмной, глубокой и холодной. Разве что местами добавляем немного золота — для свечения.

В лофте играет музыка, на столе стоят закуски и бокалы. Я старательно веду кистью по холсту, хотя местами всё же импровизирую и халтурю. Совсем чуть-чуть. Мне, как организатору мастер-класса, это простительно.

В итоге все остаются довольны своими картинами. По крайней мере, благодарят меня совершенно искренне и даже вручают коробку фисташковых эклеров в качестве комплимента.

После мастер-класса по расписанию индивидуальный урок.

Потом — приём посылок, которые я разбираю с почти детским азартом. И отправка картин заказчикам по всему миру.

Как бы сильно мне ни хотелось оттянуть время и загрузить себя работой, момент, когда приходится ехать домой, всё равно наступает.

В квартире тихо. Пусто. Неуютно. Едва переступив порог, чувствую, как внутри мелко дрожит напряжение.

Будь я менее вспыльчивой, можно было бы повести себя мудрее и хладнокровнее. Понести свою ответственность в одиночку. Не озвучивать. Поставить вопрос ребром. Дожать ситуацию в свою пользу. Заставить сделать выбор, в конце концов, потому что для Свята я всегда была на первом месте. Самой-самой любимой девочкой.

Проблема в том, что я нихрена не мудрая и не хладнокровная. Поэтому в попытке сделать мужу больнее я раскачала нас до взаимного уничтожения. Раскачала и сама почти захлебнулась в последствиях.

Щелчок входной двери бьёт по нервам, как выстрел.

Вообще-то я не собиралась ничего готовить, но голод всё-таки вынудил меня встать к плите.

На ужин — запечённая форель, картофель с розмарином и лёгкий овощной салат. Я кручусь у духовки в фартуке, когда краем глаза замечаю в проёме высокую фигуру мужа.

За две недели мы почти не смотрели друг другу в глаза. А когда всё-таки смотрели — едва ли не морщились от презрения.

Меня мотало от желания вцепиться Святу в лицо до потребности мстить и наказывать.