Клятвы верности

74

Всё, хватит…

Всё. Хватит.

Спрятав руку под подушку, я прокручиваю эти слова, как заевшую пластинку, в разных интонациях и с разными акцентами, пытаясь воспроизвести тот вариант, который мы озвучили друг другу. Но каждый раз смысл немного меняется.

Злости в этих словах не было. Обречённость — да.

Впрочем, ничего неожиданного не случилось — это логичный исход. Даже неизбежный. Напряжение наконец схлынуло. В груди появилось, может, не облегчение, но точно опустошение. А с ним куда спокойнее справляться.

Свят заходит в спальню с бутылкой воды. Вручив её мне, заглядывает в ванную и, судя по всему, суёт голову под кран, потому что возвращается уже с мокрыми волосами.

Удалось ли ему хоть немного прийти в себя — без понятия, но выражение лица у него немного другое. Более осмысленное, что ли. Не такое потерянное, как некоторое время назад, когда мы лихорадочно трахались, пытаясь спасти то, что уже не спасалось.

Жалеть — я не жалею. Это было нужно. Почти необходимо, чтобы встряхнуться.

Я делаю несколько жадных глотков, сминая пальцами пластик и осушая почти половину бутылки.

Капли воды стекают по шее и подбородку. Я по-прежнему без одежды, наполовину прикрытая одеялом. Впрочем, муж тоже ещё не оделся.

Под моим внимательным взглядом он обходит кровать и ложится на свою половину, закинув руку за голову.

Несмотря на окончательно принятое решение, сердце всё равно пропускает удар, когда Свят так делает. Совсем немного — по инерции дребезжит.

— Я не могу тебя видеть, — говорю ему, чтобы он либо ушёл, либо… не знаю… сделал хоть что-нибудь.

Этим «что-нибудь» как ни странно оказывается выключенный светильник.

Раз — и комната погружается в темноту. Казалось бы, проблема решена. Но не совсем. Просто переносить присутствие Свята становится немного проще. Между видеть и чувствовать — всё-таки колоссальная разница.

— Я скоро уйду, — обещает он.

— Хорошо…

Перевернувшись на спину, смотрю в потолок.

Руки — по швам, мысли — вязкие и неповоротливые.

Время позднее, но сна ни в одном глазу. Такое ощущение, будто кровь разбавили с порохом. Она шипит и пузырится где-то под кожей.

Мне есть что сказать, но слова почему-то не находятся. Сколько ни кручу и ни перебираю их в голове — ни одно не кажется подходящим. А мне хотелось бы и попросить прощения, и поблагодарить. За годы, прожитые вместе. За то, что, как ни крути, я была счастлива.

Правильнее было бы выбрать более взрослую, более взвешенную позицию, чтобы оставить после себя не только разочарование. Потому что плохих слов я сказала уже достаточно. Даже чересчур.

— Твой отец, наверное, будет рад, что ты обратила внимание на Фролова, — первым нарушает затянувшееся молчание Свят.

Это не ревность, как бы он когда-то к нему ни относился. Тон ровный. Скорее короткое подведение итогов.

Я немного медлю, покусывая губу.

Никогда об этом не думала. Более того — никогда не старалась ему угодить. Даже несмотря на давление и порой деспотичный характер отца.

Как бы там ни было, мне не хочется, чтобы муж думал, будто всё было зря. Все его усилия. Потому что это неправда. Не зря.

Близость с Сеней закончилась взаимным смущением. Я приняла душ, а потом сидела у него на кухне, задавая вопросы и получая ответы.

Так я узнала, что нравлюсь ему чуть ли не с пелёнок. Он и сам не помнит, сколько именно, но очень давно. Ещё Фролов сказал, что секса между нами не будет до тех пор, пока я сама этого не захочу. Пока не захочу именно его. Хотя я бы не сказала, что испытывала к нему отторжение или что-то вроде этого. Просто цель у меня тогда была совсем другой. Да.

— Не поверишь, мне показалось, папа все-таки был за то, чтобы мы помирились, — едва слышно отвечаю я. — Он много рассказывал мне о тебе. О том, чем ты занимался. Наверное, хотел, чтобы я лучше тебя поняла. Может, папа и не до конца принял наши отношения, но за эти годы точно стал относиться к тебе с чуть большим уважением.

Тишина не давит. Она вообще оказывается очень уместной. В ней настолько комфортно, что она ощущается даже наполненной.

Свят меняет позу. Из-за плотно задёрнутых штор я почти ничего не вижу, но отдаленно понимаю, что дистанцию он не нарушает. Только переворачивается на бок.

— Я не искал возможности тебе изменить, — спокойно говорит Свят.

Сердце заходится.

Я слегка усмехаюсь.

К горлу подкатывает горечь.

Не искал, конечно. Просто встретил девушку, к которой потянуло. Без разницы в положении. Без сложностей. Зато с общим детдомовским прошлым.

Не знаю, вероятно, это тоже немаловажно. Есть вещи, которые понимают только те, кто через них прошёл. Моё детство прошло в достатке, рядом с родителями.

Мы с самого начала были слишком разными. Переломать стереотипы удалось... Но не самих себя.

С учётом того, что «подарок» на день рождения выбрала я, ситуация была бы комичной, если бы не оказалась настолько трагичной.

Мне ведь ещё после привата показалось, что Свят слукавил, когда сказал, будто танец ему не понравился. И когда попросил больше не дарить ему такого.

Сейчас я даже не злюсь. Правда. Это что-то другое. Потому что самый острый этап мы уже перешагнули. Дальше только осознание, принятие и желание не обесценивать прожитые вместе годы.

Я по привычке киваю, тут же понимая, что в темноте муж всё равно этого не увидит.

Поэтому с трудом выталкиваю из себя:

— Знаю. Но что тогда ты искал в волонтерстве?

Впервые увидев грамоту с благодарностью, я не придала ей особого значения. Восприняла как приятный пустяк. Даже не задумалась, что за этими поездками могла скрываться какая-то внутренняя потребность.

Одиночество? Искупление? Желание быть нужным?

У мужа кроме меня почти не было близких людей, если не считать Стёпу. Теперь есть. Но эта мысль совсем не тешит. Мне всегда хотелось быть для него номером один. Центром его мира. Для этого, наверное, нужно было чуть чаще делать его центром своего.

— Сначала просто от скуки катался в детский дом… — произносит Святик. — Особо заняться всё равно было нечем. Со временем стало казаться, что только там я делаю что-то правильное.

Я затаиваю дыхание, впервые пытаясь не оценивать, а понять.

Иногда эмоции бегут впереди, заставляя видеть только собственную боль. Но сейчас во мне хватает сил не делить нашу семью на правых и виноватых. Может, потому что это уже не имеет никакого значения.

— А потом?