Страница 6 из 16
– Ох, Павел Александрович, – высказался он радостно, – Вот ведь голова у вас. А ведь и правда никто не полезет.
– Никто, Пётр. И вот ещё что. Пусть завтра везут коровье дерьмо прямо по главной дороге, не таясь. Если там соглядатаев оставили, нам будет полезно, когда они такую процессию увидят. Все. Езжай.
Селиванов поклонился, перехватил свои драгоценные книги поудобнее и вылетел за дверь.
Я посмотрел ему вслед, покачал головой.
Тридцать лет отжимал заводы и топил конкурентов, а теперь спасаю собственную шкуру коровьим дерьмом.
Ну и ладно. Главное, чтоб сработало.
Гастона решил пока не расстраивать. Человек всю душу себе порвал, пока отогревал эту машину жаровнями, обкалывал ломами примёрзшие траки. Разговаривал с ней, как с больной лошадью, пару раз слышал его бубнеж. А тут он узнает, что его колесницу победы завалят навозом по самую башню. Перегородку мы, конечно, поставим, но сам факт. Да и часть все равно протечет.
Пусть бедолага француз хоть ночь поспит спокойно.
Прошёлся по кабинету, еще раз мысленно проверяя список возможных проблем.
Оружие в тоннеле. Золото в тоннеле. Папки и печати там же. Книги уедут к ящикам. Танк завтра к полудню превратится в кучу дерьма.
Твою же мать. А водка?
Вернулся к окну, посмотрел на цех. Над крышей ровно стоял парок. Колонна работала.
У меня нет никаких бумаг на производство. Ни на партию Ковальского, ни на любую другую. Ни акциза, ни патента, ни казённого дозволения на винокурение. Договор между двумя частными лицами – это не разрешение. Это всего лишь доказательство, что я продаю то, что не имею права производить. Мой расчет был на поддержку Дин Сяна. А с недавнего времени и на губернатора. Кто же знал, что Хондзё окажется настолько настойчивым и подтянет военных.
Но даже не в этом главная беда.
Дело в человеческой природе. Приедет завтра китайский капитан с солдатами, обыщет постройки, ничего не найдёт и затоскует. Потом откроет склад, а там ящики, в которых в древесной стружке, ровными рядами лежат пьянковские гранёные штофы, полные кристально прозрачного продукта.
И что он сделает?
Составит акт об изъятии до выяснения. Погрузит на подводы. Половину сдаст в казну, половину утащит в свою норку.
Значит, дразнить гусей нельзя. Ни одним ящиком.
Схватил шубу и отправился в цех.
Внутри ровно гудело. Где-то наверху шипел пар, в дальнем углу двое парней возились с угольными фильтрами. Бессонов обнаружился у приёмного узла – стоял, сгорбившись над стеклянным «попугаем», и разглядывал ареометр с таким выражением, будто там вот-вот появится неразменный рубль.
– Семён Андреевич, – позвал я химика.
– Девяносто шесть и одна, – не оборачиваясь, сообщил профессор. – Просела на десятую. Уголь садится, я вам говорил.
– Говорили. – я не стал спорить, – Сколько у нас готового продукта?
Бессонов, наконец, повернулся.
– Сорок два ведра, – ответил он с явным удовольствием. – Двадцать разлито в штофы, укупорено и уложено в ящики. Это Ковальскому, десять ящиков стоят на складе под замком. Остальное пока в бутылях, ждёт розлива.
Сорок два ведра. Пятьсот с лишним литров чистейшего продукта.
– Всё это сегодня уезжает с лесопилки, – категорично заявил я.
Профессор моргнул. Медленно выпрямился, лицо у него стало очень нехорошее.
– То есть как – уезжает? – Бессонов даже голос повысил, чего за ним отродясь не водилось. – Павел Александрович! Сортировка должна отстояться! Ей после угля положено минимум трое суток покоя, иначе вкус будет резкий, незавершённый! Мы с вами не сивуху для мужиков гоним!
– Семён Андреевич…
– И тара! В чём я повезу двадцать два ведра? Штофы под остаток не готовы, укупорка не сделана, а бутыли я не отдам, в них идёт следующая партия!
Он раскраснелся, снял очки и принялся протирать их полой фартука. Верный признак, что профессор на грани нервного срыва.
– Продукт уезжает не с лесопилки, а со склада, – пояснил я спокойно, – За ворота сегодня не выедет ни одна подвода.
Химик замер с очками в руках.
– Куда же тогда?
– В определенное место.
Бессонов открыл рот, собираясь возмутиться, что ему, как “начальнику цеха”, в первую очередь положено знать о всех местах.
– Семён Андреевич. – Я взял с верстака пустой штоф, повертел в пальцах. Тяжёлое толстое стекло, чёткие грани, клеймо Пьянковых на донышке. – Вы работаете на меня. Не так ли?
– Разумеется, но…
– Вот и не будем путать наши роли. Ваше дело – колонна, фильтры и качество продукта. Куда этот продукт денется до завтрашнего полудня – моя ответственность. Сейчас пришлю парней, покажете, что и как грузить.
Профессор медленно водрузил очки обратно на нос.
Секунды три он смотрел на меня молча. Обиделся, разумеется. Но Бессонов человек умный, а умные быстро понимают, когда разговор перестал быть дружеской беседой.
– Слушаюсь, – сказал он наконец.
– Вот и славно. А теперь объясню, зачем всё это, чтобы вы не считали меня самодуром.
Поставил штоф обратно на верстак.
– Завтра в полдень сюда придут военные с предписанием об обыске. Всех помещений без исключения. И цех, и склад. Разрешения на винокурение у нас нет. Теперь по делу. Ящики Ковальского уходят как есть, запечатанные, их всего десять. С остатком сложнее. Бутыли не годятся, стекло побьём. Что есть покрепче?
Профессор помолчал, соображая.
– У Петра есть бочонки, – ответил он, – Дубовые, из-под масла. Штук восемь наберётся, если поискать. Отмыть содой, ошпарить кипятком… – Химик поморщился, как от зубной боли. – Дуба продукт нахватается, конечно. Но не пропадёт.
– Сколько времени вам потребуется, чтобы все подготовить?
– Часа три. Если дадите четверых в помощь.
– Дам шестерых. И вот ещё что. Вёдра три оставьте на складе.
Химик удивлённо поднял брови.
– Зачем? Вы же сами велели убрать всё.
– Затем, что пустой склад под замком выглядит подозрительнее полного. Приходит человек с обыском, отпирает дверь, а там гулкая пустота. Пусть будет три ведра. И попросите Сергея Петровича написать бумажку, что спирт затребован в лазарет на перевязочные нужды. Раненый у нас настоящий, доктор настоящий.
Бессонов оправил фартук и посмотрел на меня поверх очков.
– Вы, Павел Александрович, страшный человек.
– Я осторожный человек, Семён Андреевич. Это разные вещи, просто выглядят похоже.