Страница 84 из 116
Он прижал мою ладонь к своей щеке, затем повел вниз по телу, пока моя ладонь не накрыла глубокую рану на его груди. Закрыв глаза, я положила обе руки туда, сосредоточив мысли на ране, обновляя его душу и исцеляя раненое тело. В ладонях расцвело тепло. Мои руки горели. Его кожа стала горячей, когда яркий свет озарил мои ладони.
Глаза Грима все это время были прикованы ко мне, и мы оба ахнули, словно весь кислород внезапно выкачали из комнаты. Невидимая мне реальность содрогнулась, и затем с мерцанием появилось что-то похожее на завесу. Грим глубоко вздохнул.
Дэй выронил полотенца и припасы, которые держал, у него отвисла челюсть. Жнец залаял.
А затем был свет.
Дом омыло светом, ослепляя меня.
— Мы с тобой — мы одинаковы, — пробормотал Грим, голос глухой, почти сонный. — Моя Буря, — выдохнул он, слова растворялись в ночном воздухе, когда я наклонилась ближе, притянутая к нему, как волной, которой не могла противиться. Одним быстрым, мучительным движением его сильные руки схватили меня — притянув, пока я не рухнула на его грудь. Наши губы столкнулись, грубо и отчаянно, мир исчез вокруг нас.
Это не было нежным или осторожным. Это было всепоглощающим, как у человека на грани исчезновения.
— Дэй, иди домой, — процедил Грим, прежде чем снова наброситься на меня.
Дэй усмехнулся, бросив в нас полотенцем.
— Рад видеть, что ты в порядке. С днем рождения, Сказочница. — С этими словами он исчез.
Грим сел, увлекая меня за собой. Неся на руках, он двинулся по коридору, мы оба были покрыты кровью. Жнец залаял, заставив саму Смерть замереть, склонив голову набок.
— Чья это собака?
Я улыбнулась, обвивая его шею руками, уткнувшись лицом в ложбинку между его воротником и челюстью.
— Твоя.
Продолжая путь, Грим пнул дверь спальни.
— Ты объяснишь, — прорычал он. — Позже.
Я вдыхала его запах, позволяя ему заполнить чувства. Он был резким, кусачим, олеандр цеплялся за горло, как память — жженая соль, жгущая нос.
Когда я была девочкой, моя мать посыпала солью порог нашей входной двери, убежденная, что это отпугнет злых духов. Тогда я считала ее глупой. Моя бабушка мягко улыбалась и говорила:
«Ничего не стоит дать человеку обрести покой».
Но этот острый, почти едкий запах засел во мне. Когда я встретила Смерть, меня раздражало, как сильно он пахнет именно так, как я воображала, словно каждый кошмар и каждая жуткая история были о нем. Но теперь во мне клокотала не ярость.
А
он
.
Вся нежность, что он прятал столетие.
Все те части его, которых, я думала, мне никогда не позволят коснуться.
Впервые в своей бесконечной жизни я была благодарна за это.
Я не хотела, чтобы это заканчивалось.
Щелчком пальцев он стер кровь и пот с нашей одежды. Его кожа пахла чисто, свежо, как дождь на травинке. Он коснулся лбом моего лба, неся меня к кровати, опуская нежно, словно момент между нами был натянут до предела — готовый разорваться.
— Я всегда знал, что ты не от мира сего, — сказал он, голос охрип от чего-то слишком огромного для слов.
— Как ты.
— Как я. — Он поцеловал изгиб моей шеи, задержавшись там, вдыхая меня. — Останься здесь, — прошептал он, словно я вообще могла уйти.
Грим пересек комнату к своему столу, открыл нижний ящик и достал маленькую коробочку, завернутую в потертый красный бархат. Опустившись передо мной на колени, он открыл ее. Внутри, на бархате, лежала одна подвеска: маленькая, замысловатая, сияющая.
— С днем рождения, Астория. Я знаю, однажды я пожелал, чтобы ты больше никогда не праздновала… но это говорил мой эгоизм.
Его пальцы слегка дрожали, когда он потянулся к цепочке, спрятанной у меня между грудей.
— Я не хочу твоих первых, — сказал он, слова были полны муки. — Я хочу твоих последних. Твой последний поцелуй, твой последний смех, твою последнюю жизнь… твой последний вздох.
У меня перехватило дыхание, когда его кожа коснулась моей, он взял подвеску, поднес к мягкому свету лампы в углу. На лицевой стороне была выгравирована звезда, верхние и нижние лучи тянулись к краю. В центре покоился маленький бриллиант.
Его глаза встретились с моими, когда он добавил подвеску на мою цепочку, рядом с песочными часами — рядом со своей эмблемой.
— Ты мучила меня больше века. Воровала мое внимание. Забирала мое время и долг. Мои мысли, мое существование… мою любовь.
Слезы снова защипали глаза.
— Ты любишь меня?
— Разве это не очевидно?
Мои руки нервно сжимались на коленях, взгляд упал на них.
Пальцы Грима скользнули под мой подбородок, возвращая мой взгляд к себе.
— Я люблю тебя, Астория Девлин Темпест, — сказал он, голос охрип от чего-то огромного и неукротимого. — Всем, что я есть, и всем, чем я хотел бы быть. Я не хорош и никогда не буду, но я больше не могу сопротивляться тебе.
Слезы жгли уголки глаз, когда я обвила руками его шею, притягивая к себе.
— Я люблю тебя, Грим, — яростно сказала я. — Моя душа запятнана так же. Ты не… это не пугает меня.
— А должно, — признал он, слова были едва слышны за бешеным стуком моего сердца. Его нос коснулся моего, и затем я поймала его губы своими. Скрепляя наш обет обжигающим сердце поцелуем.
Этого было мало. Этого
никогда
не будет достаточно. Наши поцелуи становились безумными, мы тонули в потоке чего-то огромного и неизбежного. Мы были коконом лихорадочных прикосновений и прерывистого дыхания, вся тоска и напряжение столетия вырвались разом. Рука Грима замерла у края моей футболки — неуверенно, благоговейно. Он поцеловал ложбинку на моей шее, шепча хвалу моей коже. Я прильнула к нему, отчаянно желая быть ближе, вырезать это чувство на костях.
Медленно, осторожно он стянул футболку через мои руки и голову. Его разорванная рубашка последовала за ней, затем наши штаны остались на полу.
Я прижала дрожащую руку к бешено колотящемуся сердцу. Рука Грима накрыла мою, успокаивая его, успокаивая меня, его пальцы коснулись изгиба моей обнаженной груди в прикосновении, настолько благоговейном, что меня пробрала дрожь.
Наши глаза встретились — тьма к свету, зеркало к зеркалу — и в этом бесконечном моменте я увидела все вопросы, которые он не задал, отраженными во мне. Точка невозврата. Мы были здесь, на краю, к которому неслись сто лет.
— Точка невозврата, моя Звезда, — произнес Грим в моем сознании, его голос был глубоким и резонирующим. — Смогла бы ты провести вечность во тьме?